Дорогие участники и гости форума! Мы рады приветствовать вас на проекте «Право Крови», посвященном мистике в антураже средневековья.
Сюжет нашего форума повествует о жизни в трех средневековых королевствах, объединенных некогда в военный и политический союз против угрозы с юга. С течением времени узы, связывающие королевства воедино ослабевали, правители все больше уходили в заботу о нуждах собственных государств, забывая о том, что заставило их предшественников объединить страны в одно целое. Но время для заключения новых договоров пришло, короли готовы к подтвердить прежние договоренности. Или это лишь очередная политическая игра за власть, силу и влияние на континенте? Покажет время. А до тех пор, мир коварства, жестокости, меча и магии ждет своих новых героев. Героев, в чьих руках окажется будущее Офира, Солина и Брейвайна.

Вверх Вниз

Jus sanguinis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Jus sanguinis » Прошлое » Asche zu Asche


Asche zu Asche

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Asche zu Asche
Взять город приступом, выслать посольство, царствовать над народом — все это блестящие деяния. Смеяться, любить и кротко обращаться со своей семьей, не противоречить самому себе— это нечто более редкое, более сложное и менее заметное для окружающих.

♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦

23.08.1212 ❖ Солин, Эгдорас ❖ Видар Эдлинг, Асхильд Вельсунг
https://78.media.tumblr.com/bc00742bf2ec4e389306cd266afb33b7/tumblr_oj8dq16ihr1uw717fo2_250.gif https://78.media.tumblr.com/c8d9fe2aacc0a290f8690d30f640f158/tumblr_oj8dq16ihr1uw717fo1_250.gif

Слово способно разрушить и создать империю, даровать жизнь или смерть. Способно ли слово восстановить то, что было разбито?

0

2

Стены королевского замка сложены из гранита. Огромные, как север. Неповоротливые, как север. Как север же холодные. Видар помнил их другими. Он стоял в нескольких коридорах от тронного зала, прислонившись затылком к стене. Под его закрытыми веками металось пламя. Чуткий нос, улавливающий тонкие оттенки запахов трав, крови и земли, был забит гарью. Видар видел перед собой погребальные костры, и не мог понять – чьи они. Сгинувших в битве кузенов? Рано ушедшей матери? Отца и тетки, которых он только что продал Ловдунгу? Его собственный костер, который он сложил для себя сам?
Прохлада камня мягко обнимала затылок, не давая погрузится в обрывки видений, которые могли быть предвидением, а могли – лишь отголосками его совести, которой уже и не осталось, и страхов, которые делали его лишь глупцом, поверившим миражам. Древний замок был еще жив. Ему было все равно, как имя короля, сидящего на троне. Его каменные корни уходили глубоко в землю и пили из нее остатки древней магии, столь густо замешанной на крови, что казалось нелепым и смешным показное осуждение служителей Шестерых.
Нужно было увидеть Бьорна. Увидеть, узнать о его планах, определить степень пользы, которую можно сейчас от него получить – Видар ценил наставника, но уже не благоговел перед ним так, как было в детстве. Непременно увидеть Бьорна – но потом. Позже. Нужно было увидеть Асдис, потому что сейчас, как никогда у нее был шанс наделать множество глупостей, которые могли быть неисправимы. Но это тоже могло подождать. Видар провел ладонями по старой каменной кладке в последний раз и сделал шаг от стены. Занять сил у древнего замка он не мог, что же до успокоения души…
У покоев супруги принца Эйнара стояла охрана, которая могла быть равно использована как для того, чтобы защитить принцессу, как и для того, чтобы не дать ей сбежать. Последнее, на взгляд Видара, было излишним. Если бы Асхильд собиралась бежать, то сделала бы это раньше. До того, как в замок вошли Ловдунги. Возможно, сделай она это, сейчас все было бы иначе, и Видар не стоял бы здесь, а все еще находился в Ругаланде, вместе с отцом и теткой. Впрочем… кто знает?..
- Сообщите Ее Высочеству, что Видар Эдлинг просит аудиенции, - сказал он охране. Упрямая Асхильд могла и не захотеть его видеть, но почему-то Видару казалось, что она все равно его примет. Примет – даже если будет пылать от гнева. Просто потому что она – это она, а он – это он.

+4

3

Этим августом в замке так невыносимо холодно, что Асхильд то и дело знобит. Она укрывается от сквозняков, от дверей и окон, от ледяных, как статуи в их дворе к Йолю, людей, но это не помогает. Ей кажется, что холод невидимыми инеем покрыл все стены замка, северным ветром проник в коридоры, и власть его теперь была безраздельна, не перебиваясь ни ласковыми лучами теплого летнего солнца, ни белоснежным мехом, в который куталась принцесса, силясь ощутить хоть каплю тепла. Придворные смотрели на нее как на безумную, король пару раз присылал лекарей, а те приносили свои снадобья, которые девушка тотчас же выливала, потому что в этом замке не было людей, способных изготовить лекарства лучше, чем это могла бы сделать сама Асхильд. Но она, в отличие от других, прекрасно знала, что снадобья от омертвевшей души не существует. Ни одно сочетание трав не было способно растопить ту глыбу льда, что была у нее в груди с момента смерти родных и падения их династии.
Болтали, что принцесса своим черным колдовством разменяла душу и теперь огонь, который некогда вдохнул в первых людей Херьян, даже не тлел в теле Асхильд, и лишь потому ей было так холодно. Болтали, что она смертельно больна и не протянет долго. Болтали, что ненависть настолько пропитала все ее существо, что не было в ней больше чувств, что могли бы согреть. Болтали, что ночные ее кошмары, после которых девушка просыпалась в слезах, преследуют ее теперь наяву и лишь от них она скована холодом своего бесконечного ужаса. Что ж. В этом была доля истины. Все происходящее вокруг и впрямь казалось Асхильд просто глубоким дурным сном, от которого нужно очнуться.

Но она не очнулась.
Не очнулась ни через неделю после смерти отца и братьев, ни через месяц, ни после своей свадьбы, ни после вереницы одинаковых дней, в которых боль сменялась яростью и слезами лилась из глаз, а затем снова затухала, оставаясь где-то на задворках души, порой почти незаметно, но исключительно всегда присутствуя в жизни принцессы. Боль стала ее лучшим другом, соратником, сестрой. Боль стала ее частью и Асхильд казалось, что это навсегда, пока в одно прекрасное утро не поняла вдруг, что больше не болит. Как немеет участок кожи, многократно раненый, так онемело теперь ее сердце, не реагируя более ни на что. Не трогали лживые сплетни, не трогали любовницы супруга, не трогали замечания его сестер, не трогал король Эйрик на троне отца.

Не трогали брат с сестрой, появившиеся в замке в самом начале августа, совместно с посольством Офира.
Асхильд попросили засвидетельствовать, что перед королевской семьей действительно те, кем себя называют. Ее Высочество принцесса Асдис и лорд Эдлинг. Девушке было достаточно одного взгляда, чтобы узнать кузена и сестру. Иначе и быть не могло. Она не видела их почти год и не рассчитывала увидеть, хотя нередко о них вспоминала и фантазировала об их встрече в тысяче разных вариаций, но даже десятилетий было бы недостаточно, чтобы Асхильд забыла, как выглядят ее родные. Каждый из них был отдельным куском льда в ее душе, разуме и сердце. И потому принцесса уверенно кивнула Эйрику и удалилась с его позволения так же неспешно, как вошла в зал.

Это было легко. Почти так же легко, как выбрать ткань для своего нового платья и камни для своих драгоценностей. Синий шелк и сапфиры. Никаких чувств, никаких эмоций, никакого интереса. Ничего. Мысли о брате с сестрой выветрились из головы в тот же час и лишь ночью Асхильд ворочалась, не в силах заснуть в попытках понять, в самом ли деле лед в груди так прочен, что даже горячо любимые ранее родственники, ради которых она пошла бы на самые немыслимые безумства, не вызывали теперь ничего. Ей казалось, что это на самом деле было так. Или Асхильд силилась убедить себя в этом, не веря больше не только в себя, но и в людей, которые никогда ее не подводили?

Она не встретилась с ними в саду следующим днем, не справилась о благополучии брата с сестрой тем же вечером. За ужином позволяла себе короткие взгляды в сторону Асдис и Видара, но ровно такой длительности, чтобы можно было разглядеть, все ли с ними в порядке, не выказывая явного интереса. Куда большим вниманием принцесса одаривала новую любовницу своего супруга, думая о том, что, быть может, стоит вернуться к сбору трав и изготовлению отваров, чтобы однажды не проснувшаяся утром девица, послужила примером всем остальным. Впрочем, такие мысли посещали Асхильд регулярно и они касались даже королевской семьи. Но то ли принцесса больше не верила в свой талант травницы, то ли ей попросту было все равно, ни одна из этих мыслей не обрела достаточной явственности. Кроме одной, которая крошечным бутыльком болталась у нее на шее в виде украшения, возвещая о том дне, когда дочери павшего короля опостылеет этот фарс, и она покончит со всем этим парой-тройкой сладковатых капель в своем кубке.

Зачем они приехали? Этот вопрос не оставлял Асхильд несколько дней. И Видар и, тем более, Асдис, рисковали своими жизнями, появившись при дворе, да еще и так открыто заявляя о своей принадлежности к членам бывшей королевской семьи. Кровью скольких воинов Эйрика был окроплен клинок Видара? Как сильно родственные связи Асдис могли отразиться на без того нестабильной ситуации в стране? Мотивы родственников Асхильд были не ясны. Она не полагала, что они останутся при дворе достаточно долго и потому, когда Эйнар сказал, что за ее сестрой оставляют титул принцессы королевства, это вызвало в девушке лишь вялое удивление.

Утром очередного дня, похожего на предыдущий, как сотни других, Асхильд проводила в своих покоях, когда фрейлина доложила, что встречи с нею желает лорд Эдлинг. Принцесса задумчиво нахмурилась, отложила в сторону гребень, словно силясь понять, чего может желать кузен. Рассудив, что едва ли его визит может показаться кому-то подозрительным, девушка кивнула головой и поднялась на ноги, слыша эхо знакомой с детства походки за дверью.

Кузен стоял в паре метров, такой же знакомый и близкий, как всегда.
Принцесса позволила себе короткую дежурную улыбку, такую же пустую, как и ее глаза.

- Лорд Эдлинг.

+2

4

Видар производил впечатление человека, у которого всегда есть план. И план действительно был – почти всегда. Почти, потому что увозя Асдис из Ругаланда и, тем более, возвращаясь в захваченный узурпаторами Солин, Видар не имел не то что плана – даже смутного представления, что делать дальше. Он никогда и никому не сказал бы, что многие из его поступков за последний год строились не на знании и не предположениях даже – на инстинктах. Это было похоже на игру в жмурки. Видар почти чувствовал эту легкую и непроницаемо черную повязку на собственных глазах. Мир вокруг кружился, цель была не видна, будущее представлялось смутно, а сама жизнь, как никогда, напоминала сон. Куда делать шаг, если уже не понимаешь, где верх, а где низ?
Асхильд сядет на трон, сказал Бьорн. Асхильд.
Все те же золотые волосы и тонкая кожа. Расправленные плечи. Улыбка. Камешки яшмы вместо глаз. Видар молча смотрел на нее около минуты, потом медленно обвел взглядом комнату. Небольшой стол, шкатулки с украшениями – вряд ли дочь Асбьорна ограничивали в чем-то материальном. Золоченый гребень – похожий на один из тех, которые сам Видар дарил ей, когда она была младше. В покоях принцессы не было фрейлин, и это одиночество говорило Видару чуть больше, чем ему хотелось бы видеть.
- У тебя сильно натоплено, - сказал он вместо того, чтоб поддержать ее тон, предполагавший соблюдение формальностей. Он прошел мимо Асхильд, взял один из стоявших у стола кресел и переставил его к камину. Потом вернулся обратно, взял кузину за руку, подвел к стулу и усадил на него – словно она была бессловесной куклой, а не живой женщиной. Вероятно, им следовало поговорить раньше. Вероятно, им вообще стоило поступить иначе, но они оба поступили так, как поступили. Теперь придется иметь дело с последствиями.
- Тебе страшно, Асхильд? – спросил он, присев у ее ног. Он отпустил ее руку, но положил свои ладони на деревянные подлокотники.

+2

5

Асхильд хочет, чтобы брат ушел.
Хочет этого, как не хотела, быть может, никогда раньше, будучи всегда доброжелательной, милой и приветливой принцессой, охотно принимавшей в своих покоях любого из братьев, кузенов, сестер и кузин, зачем бы они ни приходили. Им даже не было, привычно, нужды стучаться, или каким-либо образом возвещать о своем приходе, потому что Асхильд была рада видеть их всегда.
Но, конечно же, не теперь.
Трагедия, случившаяся с их семьей, калечила принцессу с самого первого мгновения, как ей стало известно о случившемся, и будет калечить так долго, как ей удостоится сомнительная честь жить. Калечила она и ее доверие, ее отношение к некогда близким людям, к которым, безусловно, относился и кузен Видар.
Она не хотела его видеть. Она не хотела с ним говорить. Этому не было никакого рационального и разумного объяснения. Просто не хотела и все.
Асхильд ему не верила, Асхильд не знала, зачем он здесь был, потому что больше всего на свете желала бы, что и брат, и сестра, и все родственники вместе взятые находились от этого замка так далеко, как это возможно, потому что узурпатор был чертовым ублюдком и тот факт, что он сохранил жизнь ей, не говорил о том, что он будет столь же милостив к другим Вельсунгам и повязанным с ними фамилиям.
Для чего он здесь был? Для чего рисковал своей жизнью, жизнью Асдис, быть может, жизнью самой Асхильд, которая готова была и намеревалась в одиночестве вынести все то, что выпадет на ее долю? Оставаясь в замке, она едва ли полагала, что узурпатор сохранит ей жизнь, но когда стало ясно, что так оно и будет, смирилась с этим, или попыталась и пыталась до сих пор.
Видар приехал, чтобы ей помешать? Помочь? Что он желал и собирался сделать? Вопросы отразились на хмуром лице Асхильд и она вздрогнула, ощутив прикосновение кузена. Тем не менее, не противясь, девушка села в кресло, поближе к камину, потому что холод все еще пробирал до костей.
- Всегда, - коротко и тихо отвечает Асхильд на вопрос, который кажется ей странным. Как и все здесь, как сам визит брата, как вся череда нелепых случайностей, приведших их в эту комнату к этим обстоятельствам.
- Зачем ты приехал? – глядя кузену в глаза, вопрошает девушка, вжимаясь в спинку кресла так сильно, будто перед нею был не брат, а сам узурпатор. Впрочем, сейчас Асхильд относилась подобным образом абсолютно ко всем. Она чуралась долгих разговоров, чужих прикосновений, чужой близости и чужих неуместных вопросов. Если бы девушке позволили, она, без сомнения, предпочла бы запереться в своих покоях и не выходить из них вовсе, но это было невозможно. Почти так же невозможно, как глядя Видару в глаза, попросить его уйти, потому что теперь она боялась даже его визита.
- Зачем ты пришел? – к ней, сюда. Зачем? Чего хотел от нее добиться? Почему не был с ее матерью, а если был, то для чего приехал? Если Ранхильд плела паутину интриг и заговоров, то Асдис с Видаром вполне могли быть ее куклами. Асхильд не хотела иметь дела ни с материнской жаждой власти, ни с ее марионетками. И если брат пришел по велению Ранхильд, то ему следовало уйти немедленно. А если нет, то все равно следовало, потому что принцесса чувствовала себя дурно рядом с ним сейчас.
- Где ты был? – вдруг спрашивает девушка, не определяя временной отрезок, который имеет в виду. Весь этот год, пока она чахла в замке? Все это время, которое был во дворце, но не зашел к ней? После битвы? Всегда. Хэл был здесь. А где был Видар? Что делал? Почему оставил ее? И чего желал после этого?
- Чего ты хочешь?

+2

6

Его нос все еще был забит гарью. Иллюзии собственного разума преодолеть куда сложнее, чем наведенный другим колдуном морок. Погребальные костры перед его глазами бросали на стены покоев золотые отблески. Золотые, как заря над полем боя – последнем поле боя, на котором сложил голову старый король, золотые, как монеты чеканки новой династии, золотые, как волосы принцессы – и старой, и новой. В этом была своя неповторимая ирония. И огромное преимущество – что бы ни думали о себе и Эйрик, и Асхильд.
Впрочем, говорить им об этом было совершенно необязательно.
«Зачем ты приехал?» - спрашивала она. Видар молча смотрел на нее в ответ. «Зачем ты пришел?» - настаивала она. Ему было даже жаль. Не ее страха и не ее отчаянья – прекрасная принцесса оставалась прекрасной, даже запертая в своей ледяной тюрьме. Ему было жаль, что Асхильд не видит собственных возможностей. Не знает, как обратить в силу то, что считает слабостью. Возьми свое отчаянье, – хотелось сказать ему. Возьми его и преврати в яд, который уничтожит все, чего ты боишься. Сделай это, пока яд не проник в твою кровь и твои мысли. Пока не лишил тебя разума. Ты куда сильнее, чем думаешь, маленькая негодная колдунья. И как же жаль, что ты не понимаешь этого сама, а я не стану тебе объяснять.
Она продолжала задавать вопросы. Не те, которые хотела задать, но этому ее учили всю ее сознательную жизнь – говорить одно, имея в виду другое. Видар не стал бы биться об заклад, но он полагал, что Асхильд сама не понимает, как преуспела в этом искусстве.
Где ты был? Чего ты хочешь?
Почему тебя не было со мной? Что ты собираешься делать?
- В Ругаланде, - сказал Видар, по-прежнему глядя на нее, вжавшуюся в кресло и гадая, в какой момент страх переплавится в гнев. Всегда так бывает. Не может не быть.
- В Ругаланде, - повторил он. – Вместе с твоей матерью.

Отредактировано Vidar Edling (2018-04-05 16:10:31)

+2

7

Асхильд всегда была эмоциональна, импульсивна и несдержанна. Не лучшие качества для принцессы, не лучшие качества для дочери короля, но ее семья была к этому привычна и девушке прощали многое, потому что некоторые члены семьи любили ее слишком сильно, чтобы допустить наказания. Простил бы ей сейчас Видар, швырни она в него серебряный поднос, стоящий на столе неподалеку? Простил бы ее сейчас Видар, если бы она выдала ему хлесткую пощечину? Простил бы он ее, скажи она ему все, что думает об этой ситуации и о нем самом в действительности? Асхильд не знала, но молчала она и вжималась в свое кресло вовсе не потому что боялась, что кузен рассердится. Что он может с нею сделать, чего еще не сделал узурпатор и его ублюдки?
Она молчала и боялась даже дышать, потому что не знала, что ей надлежит сказать и что ей надлежит сделать в этой ситуации.
Видара не было год. Целый год она не видела его, не говорила с ним, не просила его совета и не искала у него утешения. Целый год он был неизвестно где, неизвестно с какой целью и неизвестно, что делал. Будь обстоятельства другими, это вызвало бы в Асхильд только сожаление и немыслимую тоску, и сейчас она бы обнимала брата и боялась его отпустить, скучая так искренне и так явственно, что не было бы чувства более сильного. Теперь же ей казалось, что их разделяет гигантская пропасть, потому что все то, что она сама пережила за этот год, казалось целой жизнью, которую не пересказать, которую не вспомнить, которую не хотелось обсуждать. А о том, что пережил Видар, что было в его голове и на его сердце, и вовсе оставалось лишь догадываться. Асхильд страшно было об этом помыслить, ей страшно было это озвучить, но она в самом деле не знала, зачем кузен пришел, потому что ей совершенно отвратительно казалось, что они теперь чужие и ни один визит брата этого не изменит. Ничто на свете не изменит.
- Это она приказала тебе приехать? – Асхильд, конечно, знает, что Видар выдал место положения вдовствующей королевы с наследником и ее брата. Но в ее глазах кузен всегда был безупречен, он был ее любимым братом, неспособным на подлость и лишь потому принцесса полагала, что все это было планом ее матери. Он нарочно ее выдал, она, конечно же, успела бежать, а брат и Асдис были при дворе, исполняя волю Ранхильд. Убедить Асхильд в том, что ее кузен был подлецом, не побрезговавшим предать родного отца и тетку, не мог бы никто. Тем острее стоял вопрос, для чего именно Видар был здесь.
- Ты приехал сюда, чтобы убить Эйрика и его сыновей? – она произносит это так тихо, чтобы было слышно лишь им двоим. Пустые глаза Асхильд вспыхивают недвусмысленной надеждой. За время ее пребывания в этом замке, было много людей, готовых предложить ей свою верность и говорящих об этом почти без страха. Принцесса отрицательно качала головой. Она не хотела верности. Она хотела того, кто вырвет сердце из груди Эйрика и принесет ей на серебряном подносе. Потому что сама Асхильд была слишком малодушна для того, чтобы это совершить. А жить в одном замке и дышать одним воздухом с этим чудовищем, принцесса не могла и не хотела.
- Ты ведь убьешь его, да? – она наклоняется к Видару, всматриваясь в его лицо с напряжением и тревогой, потому что ей страшно сейчас услышать отрицательный ответ. Кузен, быть может, оставался единственным в этом замке, в чьей верности династии Вельсунгов она не сомневалась. Что бы брат ни говорил, как бы он ни прикидывался, она никогда не поверит в то, что он склонился перед Эйриком. Нет. Он был здесь по приказу ее матери и он собирался убить короля. Иначе и быть не могло. А если было, то Асхильд не хотела его видеть больше никогда.
- И их всех тоже, правда? – осторожно интересуется принцесса, вкладывая в эти слова всю свою тревогу и сосредотачиваясь на каждом из них так, будто от вопроса зависели все их жизни. Впрочем, кажется, так и было. Их жизни в самом деле зависели от того, будут ли Ловдунги мертвы.
- Бьорн научил тебя колдовству, которое погубит их всех. Я знаю. Мама говорила, что это так. Ты здесь за этим? Ты проклянешь их и они сгниют заживо в своих постелях? Правда? Это правда?

+3

8

Он знал ее с самого ее рождения, с той поры, когда его, девятилетнего подвели к резной колыбели, чтобы представить спеленатому  младенцу со сморщенным личиком. «Посмотри, какая красавица» - ворковала стоящая рядом с ним мать. Он не понимал этой красоты, как не понимал в детстве очень многого – того, с чем другие, казалось, рождались.
«Ты теперь будешь ее защищать» - усмехаясь, сказал отец, который, конечно, тоже присутствовал. Видар недоумевал, с чего бы сморщенное существо защищать должен именно он. У принцессы – Асхильд – было достаточно братьев, его, Видара, кузенов, чтобы собрать небольшой отряд защитника и держать караул у колыбели день и ночь. Но он ничего не сказал. В девять лет он уже научился замалчивать темы, которых не понимал. Это помогало избегать… проблем.
Он знал ее с самого ее рождения, и никогда Асхильд не была молчалива. Временами Видар изобретал сложные планы только для того, чтобы сбежать от ее болтовни. Его кузены – ее старшие братья – могли попросту осадить мешающуюся под ногами малявку. Они могли – но не Видар. Поэтому он сбегал, когда мог, и вытирал ее слезы, когда не получалось. И даже когда Асхильд плакала – совсем нередко, стоит признать – она не становилась менее говорливой.
Поэтому молодая женщина, сидящая в кресле сейчас, казалась Видару почти чужой. Более красивой, нежели та, которую он оставил в Эгдорасе, уходя на войну с ее отцом и братьями. Все они изменились – и Астрид, и Асдис. Но Асхильд – более всех. Печать боли на ее челе Видар почти мог видеть – как начертанную руну, чья магия неумолима и могущественна. Асхильд шла эта боль – она пряталась в едва заметных морщинках в уголках ее рта, тонкой сетью наползала на переносицу и стыла в глубине черных зрачков. Асхильд походила на свою мать – Видар не думал, что когда-либо ему придет в голову подобное сравнение.
- Это она приказала тебе приехать? – спросила она. И, тут, все, наконец, встало на свои места, одновременно переворачиваясь с ног на голову. Первый вопрос словно прорвал плотину. Последующие неслись друг за другом рычащих потоком. Сходящей с гор лавиной. Ты убьешь их? Ты, правда, их убьешь? Прокляни их все, ты же можешь, ты же… Она действительно становилась похожей на Ранхильд. Видар улыбнулся. Хорошо. Это было очень хорошо. И что бы не довелось пережить маленькой принцессе среди врагов ее отца, а теперь уже ее личных врагов, это пошло ей на пользу. Видару нравился результат.
- Нет, - мягко произнес он, сжимая ее руку и позволяя ей заглядывать в его глаза, пока поток ее вопросов не иссяк. Асхильд смотрела на него напряженно, немного безумно – и ждала, ждала… - И  - да.
Он поднялся на ноги и потянул ее за собой, заставляя одеревеневшее тело встать из кресла. Молча подвел ее к окну. Даже для Солина нынешний август был холоден, но из башенного окна был видны и деревья за замковой стеной и город, который продолжал жить своей жизнь, даже когда сменяли друг друга династии. Было ли жителям хоть какое-то дело до того, как имя их короля? Никакого.
- Я убью их, - почти буднично сказал Видар, аккуратно кладя ладони на плечи кузины и подталкивая вперед, чтобы ей был виден пейзаж из окна, наверняка, уже набивший ей оскомину. – Первого, второго, третьего… Всех, кто есть. Постепенно. Правильно. Помни, что ты страдаешь лишь потому, что твой отец не сумел убить всех. А ведь у него было тридцать лет, Асхильд. Тридцать лет, сестра – это очень много. Тебе не придется ждать столько. Ты веришь мне?
Видар редко звал ее сестрой. Чаще – по имени, иногда насмешливо «милая кузина». Не сестра. Не потому, что она ею не была – кто, если не она, не все три принцессы, были ему сестрами? В их жилах текла не только одна кровь – одна магия. Одна магия – и разная сила. Это было правильно. И именно поэтому Видар редко звал так Асхильд.
- Вины твоей матери здесь нет. Она пыталась. И продолжает пытаться – так, как ей кажется верным. Она меня не присылала, Асхильд. Наши с ней дороги разошлись в тот момент, когда она решила бросить тебя и девочек ради Магнуса. Ненавидишь меня теперь?
Он чуть крепче сжал пальцы на плечах принцессы – гладкий шелк отчего-то напомнил Видару о змеиной коже. Возможно, дело было в уходящем лете. Змеиная пора отступала, но все еще напоминала о себе.

Отредактировано Vidar Edling (2018-04-09 10:16:30)

+3

9

К черту верность, к черту их родство, к черту долгоиграющие планы и к черту все то, что делало их близкими людьми когда-то. Асхильд хотела услышать только одно и ничего больше она слышать была не готова. Она сама хотела бы и могла бы остаться верной лишь тому, кто скажет ей, что Эйрик умрет в страшных муках и потянет за собой всех своих сыновей. Ради этих слов принцесса готова была стать лицом любого восстания, любого мятежа, любого объединения, которое поставит перед собой такую цель. Еще совсем недавно ей казалось, что она не сможет, но теперь девушка вдруг поняла, что раньше она попросту не верила в то, что у кого-то получится. У Видара точно должно было получиться. Должно было. В конце концов, он выжил в решающей битве, не последовал за многими своими родичами и стоял здесь, перед нею, не рискуя своей жизнью, потому что Эйрик принял его при дворе как ярла Ругаланда, а не как предателя и сторонника Вельсунгов. Да, Видар всегда был куда более убедителен, чем прочая родня Асхильд. В конце концов, она помнила, как таскала пирожные с кухни, а он смотрел в глаза нянькам и без зазрения совести утверждал, что это Магнус.
Слова брата ласкают слух, и Асхильд боится даже дышать, вслушиваясь в каждое из них, но оставляя в памяти лишь те, что утверждали неизменность предстоящей смерти узурпатора. Принцесса прикрывает глаза, борясь с чувством неизменного триумфа после каждой произнесенной Видаром фразы. Да, пока это были лишь слова, но она знала, что кузен не стал бы ей лгать, ни за что не стал бы, к тому же, это не имело никакого смысла в текущей ситуации. От Асхильд ничего не зависело, а ее расположение он мог бы вернуть и иными путями, если бы в нем нуждался.
Принцесса послушно встает с кресла и следует туда, куда ее направляет брат. Ей не хочется смотреть на город, ей не хочется видеть Эгдорас таким – под серебристой паутиной чужой власти, совсем иным, нежели она видела его под правлением отца. Бьорн говорил, что видение зависит от восприятия. Восприятие Асхильд говорило, что ни этому городу, ни этой стране не грозит ничего хорошего под началом новых правителей. И то ли фантазия услужливо дорисовывала детали, то ли скорое приближение темного времени играло злые шутки, принцессе казалось, что протяни она руку и эту паутину можно будет потрогать. Видел ли ее Видар? Асхильд не знала и ей было все равно. Главное, что он говорил нужные вещи, вещи, которые она хотела слышать и эти слова сближали их гораздо больше, чем совместное прошлое, одна кровь в жилах и тайны, за которые в этом замке они теперь могли поплатиться жизнью.
- Всегда, - вновь повторяет Асхильд в ответ на вопрос брата, потому что видят Боги, она и впрямь доверяла своей семье безоговорочно. И, быть может, принцесса не верила в добрые намерения брата, не верила в то, что его послала сюда не Ранхильд, а он приехал сам, все это не имело значения, если он был готов убить Эйрика. Ничто не имело значения, если он был готов убить Эйрика и Асхильд верила ему, потому что отчаянно этого желала. Не имело значения, сколько времени это займет, не имело значения, как именно это случится, главное, чтобы Эйрик умер от их руки, страдал и проклинал тот день, когда вошел в этот замок, когда надел на себя корону, когда поднял на нее руку в первый раз.
- За что мне тебя ненавидеть? Я ведь и сама осталась в замке в обход ее решению его покинуть, - Асхильд усмехается. Теперь в их семье было принято считать, что никуда не уезжать было самым здравым решением, которое принцесса могла бы принять, но тогда это решение казалось всем сущим безумием. Что об этом думал брат, девушка не знала, потому что им не довелось увидеться после решающей битвы. Но мама едва ли была довольна, хоть и позволила ей это.
- Она в порядке? – оборачиваясь к брату, тревожно спрашивает девушка, морщась от тяжести вопроса, - Все еще сердится на меня? – Асхильд отчего-то кажется, что сердится. Ранхильд никак не выразила своего недовольства за это время, или за время, когда они собирались бежать из дворца, но принцесса все равно уверена в том, что мать недовольна. В конечном счете, у нее ведь теперь остался один лишь Магнус, после того как и Астрид, и Асдис вернулись ко двору, сочтя его местом более безопасным и благоприятным.  Впрочем, думать об этом достаточно долго Асхильд не может. Как не может думать ни о чем, кроме расправы над узурпатором.
- Когда? Как он умрет? – принцесса хватает брата за руки, сводит брови к переносице и вглядывается в лицо Видара, - Он – мерзавец, недостойный править, недостойный занимать трон моего отца и пока он не отправится к Эйдинг, мне не будет покоя.

+3

10

«Всегда» - не было тем ответом, которых он хотел получить. Видят боги, «всегда» - это слишком много. И слишком мало. «Всегда» означает лишь сиюминутную уверенность в незабвенности собственных симпатий. Видар хотел бы услышать простое «да».
Он не видел ее лицо, с которым она смотрела на город, который ей, принцессе Солина, на роду было написано защищать, но догадывался о выражении, что сейчас мелькает в глазах кузины. Чтобы встать над своими иллюзиями нужно смириться со слабостью и забыть о ярости, но это была не та цена, которую Асхильд могла заплатить сейчас. Сейчас, когда убеждение в собственной правоте было для нее последним якорем, отделяющем принцессу от помешательства. Видар четко видел это подступающее безумие – как паутину, медленно оплетающую Асхильд. Эйрик недостоин. Трон моего отца. Только смерть. Сделать что-то с этим? Едва ли Видар решился поступить так жестоко. Едва ли это имело смысл – все они сейчас были безумны по-своему.
- Все могло быть иначе, покинь ты замок, - сказал Видар, тоже глядя на город, который был ему, по сути, малоинтересен. Но надо же на что-то смотреть. – Но, возможно, хуже.
Он много думал об этом. Пророчества Бьорна могли сколько угодно готовить Асхильд к трону, но обстоятельства, при которых она на него сядет, могли быть разными. Сейчас мятеж Ранхильд имел под собой куда меньше оснований, чем если бы все дети Асбьорна были рядом с ней. «Живыми и мертвыми» - мысленно произнес Видар.
- Будет в порядке, если сумеет вовремя уйти, - ответ из тех, за который его не похвалил бы учитель риторики. – Впрочем, не сомневаюсь в том, что она сумеет. Асхильд. Даже если твоя мать не злится на тебя вовсе, нам не стоит ждать от нее помощи. Ее цель – забрать трон, а не спасать детей. Она королева, Асхильд.
Вряд ли кто-то поверил бы, но Видар вовсе не очернял тетку намеренно. Он ее даже понимал. Ранхильд расставила приоритеты – неизбежная жестокость во время войны. Обернуться, остановиться, пожалеть? Ранхильд рожденная Эдлинг жила прошлым, но оборачиваться не умела. Видар тоже не умел.
- Королевой станешь и ты, - добавил он, помолчав. – После смерти Эйрика. Подумай об этом.

+2

11

Что было бы, если бы Асхильд покинула замок, она не знала. Знала только, что не смогла жить в вечном бегстве, изменив статус любимой принцессы солинского народа на беглянку, изменницу, чьей смерти желали бы почти так же сильно, как смерти ее матери. Как скоро она сломалась бы под тяжестью ощущения собственного ничтожества и поведения, которое считала недостойным. Через неделю, через две, через месяц? Девушка думает, что вряд ли продержалась бы дольше, потому что слишком много в ней было от отца и слишком мало от матери. А отец никогда бы не пожелал своей семье оказаться в опале и бежать, бежать, бежать, в надежде на то, что когда-нибудь это приведет к результату. Да, Асхильд не верила в то, что Магнус сядет на трон. Ни когда мать увозила его из замка, ни теперь, когда знала, что Ранхильд ни за что не отступится. Но и сама она едва ли желала когда-нибудь занять трон, едва ли желала стать женой сына узурпатора и прославиться под именем ловдунгской королевы, родившись и всю сознательную жизнь прожив Вельсунгом. Понимал ли это Видар? Асхильд не знала. Но надеялась, что да. Потому что если он приехал ко двору, делая какие-то ставки на нее, рассчитывая на нее и видя в ней будущее павшей династии, то Видар ошибался. Несмотря на то, что Эйрик отказал ей в достойной смерти, она все равно пала вместе с отцом и братьями и сейчас лишь существовала с глыбой льда и бесконечным числом темнейших страхов в груди.
- Она сумеет, - на губы Асхильд против воли ложится улыбка, потому что она знает, кто есть ее мать и как много у Ранхильд силы, которой девушка не находила в себе самой. Она, безо всякого сомнения, обо всем уже знает, даже если Видар не сказал ей сам. И она, безо всякого сомнения, уйдет из под носа у солдат Эйрика и будет в порядке. Как и Магнус. Гораздо больше в порядке, чем была сейчас Асхильд и чем она будет многим позже, потому что ей уходить было некуда, но что важнее – незачем. Принцесса ни во что не верила, ни на что не надеялась и полагала, что ей совершенно нечего терять. Все те ее близкие, что прибыли ко двору, были теперь в сравнительной безопасности, а большего Вельсунг и не желала. Что она еще могла сделать, кроме как просить за них? Ничего. Да и едва ли кто-нибудь ждал от нее большего, едва ли кто-нибудь вообще чего-то от нее ждал, учитывая, чьей дочерью была Асхильд и какую роль она в действительности исполняла в этом замке.
- О какой помощи ты говоришь, Видар? – выдержав значительную паузу, вдруг спрашивает принцесса и лицо ее озаряет улыбка столь искренняя, что учитывая специфику вопроса, можно было подумать, что от горя и тревог Вельсунг в самом деле сошла с ума, - Помочь в чем мне должны и могут теперь? – она качает головой, давая понять, что ни от кого никакой помощи не ждет. Ждала всего один короткий миг, когда дядя Дэйрон прибыл на ее свадьбу. Она верила, что он разрушит этот фарс, но дядя не стал. С тех пор Асхильд не хотела ничьей помощи, не нуждалась в ней и не ожидала поддержки даже от самых близких родственников. Особенно от матери, у которой и без старшей дочери хватало забот и сложностей, - Я не жду от нее помощи. Я беспокоюсь за нее искренне и если так случится, что это будет возможно, помогу ей сама, умоляя Эйрика сохранить ей жизнь и принять при дворе, - все вокруг понимали, что одна эта мысль за версту несет безумием. Не будет и не может быть никакого мира между Ранхильд и Эйриком, между Ранхильд и любым другим правителем на троне, кроме Вельсунга. Гражданская война и мятежи не утихнут. Мать никогда не склонит колени перед узурпатором. Эйрик никогда ее не примет. Никогда. Даже если Асхильд будет просить на коленях неделями их обоих, этого не случится. И лишь в крошечном мирке принцессы все могли примириться и жить в согласии и благополучии. Пусть даже после того, как Эйрик умрет, потому что даже в самых смелых своих фантазиях, принцесса не отводила узурпатору места нигде, кроме как в могиле.
- Может быть, - усмехается она коротко, не глядя на брата, - Но скорее, гарантом власти Эйнара. В стране их не любят. Говорят, что я ему нужна, - она задумчиво пожимает плечами, не веря, впрочем, и в это. Асхильд не хочется думать, что она станет обеспечительной мерой для трона человека, который был повинен в смерти ее родных. Она не хочет помогать Ловдунгам. И быть королевой не хочет тоже, - Ты же знаешь, я бы ни за что этого не пожелала. И сейчас тоже не желаю, - ни в одном страшном сне принцесса не видела такого стечения обстоятельств, не думала и не хотела представлять, что все сложится именно таким образом и когда-нибудь ей придется сесть на трон, на котором некогда сидела ее мать. Видар же говорил об этом, как о чем-то важном, как о чем-то, о чем стоило и можно было размышлять. О чем? Она станет королевой при Ловдунге, от нее будут ожидать рождения его детей. Одним лишь этим она оскорбит память отца и братьев. Немыслимо.
- Я осталась в замке только потому что верила в то, что Эйрику достанет чести отправить меня вслед за отцом и братьями. Если бы я знала, что стану женой его сына и буду терпеть все, что терплю при дворе, где раньше на меня боялись бросить косой взгляд, я бы ни за что здесь не осталась. А потому, не о чем думать. Какая разница, кем я стану после смерти Эйрика, если я не хочу никем становиться и дальше его гибели ничего не вижу? – она хмыкает, пожимает плечами и отворачивается от окна и брата, подходя к столику с тем, чтобы налить себе немного вина и запить им всю горечь своих откровений.
- Так зачем ты пришел, Видар? Чего ты хочешь? Я могу тебе чем-то помочь?

+1

12

Видара никогда не раздражала наивная вера Асхильд в добро, справедливость и счастливый конец. Сам он был слишком далек от этих понятий, чтобы оценивать их состоятельность, и предпочитал оставлять суждения другим. Другие не подводили, считая старшую принцессу Солина очаровательной дурочкой, чьи заблуждения следование тщательно пестовать и оберегать. Ее семья, да и весь двор, любили Асхильд и за это тоже, и это было той частью понятия «любовь», смысл которого до юного наследника, а теперь и ярла Ругаланда, не доходил совершенно.
Зато ему хорошо было известны понятия цели и выбора. И пусть цель была все еще смутной и далекой, сделанный выбор определял единственно возможное движение к ней. Вперед и вперед. Без остановки и не оглядываясь.
Делай то, что делаешь. Если бы в юности Видару хоть кто-то сказал, что он будет жить по заветам предков и никак иначе, он рассмеялся бы в лицо самоназванному пророку.
- Помощи в смерти тех, кто должен умереть, конечно, - легко ответил мужчина на полубезумную улыбку кузины. Состояние ее разума волновало его сейчас лишь опосредовано. В контексте дальнейших действий, но – не более. Война длинною в тридцать лет принесла безумие слишком многим, чтобы считать его хоть сколько-нибудь значимой проблемой. – И ни к чему умолять о чем-либо мертвеца. Если желаешь, я могу поднять его труп до того, как его сожгут, но, помнится, тебя никогда не веселили подобные развлечения.
Он говорил о смерти Эйрика, как о свершившемся факте намеренно. Существование старшего Ловдунга мучило Асхильд, как воспалившаяся рана. Видару хотелось, чтобы кузина чуть расслабилась и поверила в скорый конец и освобождение. Пусть этот конец не станет концом ни в каком из смыслов, который она могла в него вложить.
Он слушал ее внимательно, глядя, как меняется ее лицо, когда она говорила о Ловдунгах, ее собственном значении при его дворе, о возможной короне и своих желаниях. Ему не нужно было слушать о том, что он знал и так. У Асхильд не было и не могло быть далеко идущих планов, когда она оставалась здесь, в замке Вельсунгов, чтобы встретить узурпаторов, как принцесса – и умереть, как принцесса. Красивые слова, в которые она верила всей душой. Красивая история, о которой должны были спеть менестрели. Как когда-нибудь они споют и о мятежной королеве, а, возможно, и об ее предателе-племяннике, который ради власти и земель оставил на смерть и своего отца, и тетку, и кузена – некоронованного короля. Менестрели будут петь о тех, кто победит.
Но есть у победы одна особенность. Она очень редко бывает окончательной.
Он молча улыбнулся на ее вопрос, и его улыбка была столь же теплой, что и всегда, но глаза – глаза остались холодными, как воды северного мора.  Асхильд должна была уловить перемену в нем мгновенно – она всегда была необычайно чутка к настроениям окружающих, от чего столь часто страдала. Видар подошел к столу и налил вина и себе – высокий резной кубок был достоин того, чтобы его казались руки коронованных особ.
- Я пришел увидеть тебя, - просто сказал он, в несколько глотков осушив бокал. Вино было сладковатым, с нотами каких-то терпких ягод. Слишком крепким, чтобы подавать его ясным днем в покои молодой женщины. Кубок мягко опустился обратно на столик. – Потому что я вернулся ради тебя, и ради тебя отдал Ловдунгам на растерзание и своего отца, и твоих мать и брата. Ты меня об этом, конечно, не просила. Все еще хочешь помочь мне, Асхильд?

+3

13

- Никогда так не говори! – она реагирует на его слова мгновенно, разворачивается к нему и лицо ее удивительным образом искажает тревога, пролегающая морщинкой на лбу и дарящая принцессе лет пятнадцать жизни, сверх тех восемнадцати, что у нее уже были. Говорить о черной магии даже в шутку, даже в закрытых наглухо покоях, даже при условии, что Асхильд желала это слышать и каждое слово Видара, обещавшее муки Эйрику даже после смерти, заставляло ее едва ли не задыхаться в восторге. Будь они в иных обстоятельствах, она бы просила брата повторять эти слова снова и снова, снова и снова, пока они не станут явью, пока не исцелят ее душу, пока не заставят танцевать от радости и хохотать так же звонко, как она могла себе позволить, будучи принцессой, как дочь своего отца, а не как жена нового наследника трона. Впрочем, Асхильд хохочет и сейчас. Буквально падает в кресло, запивает жар откровений брата крепким вином и смеется – радостно, жестоко и непримиримо. Так, как она попросту не умела смеяться. И в этом смехе, при желании, можно безошибочно распознать ее мать. Смех, пожалуй, единственное, что она взяла от своей матушки, вдовствующей королевы, все прочее у Асхильд было от отца. Быть может, даже легкое безумие, что сквозило теперь в этом надрывном смехе, который было тяжело успокоить, хотя видят Боги, принцесса старалась. Ради брата, конечно. Она ведь не хотела его напугать.
- Прекрасные слова, Видар, - выдыхая, произносит девушка, все еще мечтательно улыбаясь каким-то своим мыслям. В эти самые мгновения она в подробностях представляет себе гниющий труп ублюдка, чьи глаза выклевывают вороны. О, это была бы достойная его смерть. И участь живого мертвеца, а затем и драуга. Тогда, Асхильд почувствовала бы себя отмщенной. Тогда, она вновь смеялась бы. Тогда, она даже согласилась бы стать женой этого мерзавца, наследника Эйрика. Хотя, был ли он мерзавцем, она не знала. Она вообще ничего не знала о Ловдунгах, кроме того, что Эйрик должен мучиться наяву до самой своей смерти так же сильно, как будет мучиться после нее. Асхильд в это верила. Она жила этой верой. Верой в то, что Боги никогда не примут эту мерзость у себя в чертогах, а если только этому ублюдку достанет наглости в них устремится, небеса исторгнут его в самую бездну и оставят там навсегда.
На дальнейшее утвреждение брата, принцесса молчит. Долго. Достаточно долго, чтобы Видар посчитал ее молчание признаком презрения к поступку и ушел. Но он, пожалуй, слишком хорошо ее знает, чтобы полагать, что Асхильд станет выражать презрение так. Что она вообще знает, что такое презрение и может его испытывать. Нет. Она слишком чувствительна и слишком эмоциональна, чтобы прибегать к этим полумерам. Тех, кого Вельсунг не любила, она лишь ненавидела, и не существовало для нее других граней. Видара она любила. Несмотря ни на что. Несмотря на то, как сильно они были не похожи. Несмотря на то, что она его не понимала, и мотивы его были ей не близки и не ясны. Она вообще дурно разбиралась в чужих мотивах, выходящих за пределы сказок о чести, честности, благородстве и необходимости умереть, если твоя династия пала. Но династия Видара не пала. Он же Эдлинг. Он губил ее сам.
- Знаешь, перед тем как отправить меня из лагеря в столицу, Эйнар сказал мне, что так и будет, - она грустно улыбается, а затем чуть приподнимает свой кубок, давая понять, что пьет за мертвого брата, давшего ей так много советов, которыми она не воспользовалась, - Что когда они падут, вся семья разделится на несколько лагерей и вы будете грызть друг другу глотки и пытаться выжить. Что большая часть страны будет желать получить меня в жены. Что все это не закончится одной лишь победой Ловдунгов. Что мне придется выбирать между вами и еще, что мне придется выйти замуж за того, кто будет способен меня защитить, - пролетела мимо всех пунктов. Никакого выбора делать не желала. Замуж не стремилась вовсе и стала супругой еще одного узурпатора.
- Странно, да? Он ведь не был пророком, а оказался прав абсолютно во всем, - она непонимающе, глупо хлопает глазами и стучит пальчиком по кубку с тем, чтобы слуга налил ей еще вина, когда вспоминает, что нет здесь никакого слуги и они с кузеном в покоях вдвоем.
- Что ты хочешь от меня услышать? Что я ненавижу тебя за этот поступок? Что я помогу тебе? Что я тебе рада? – она искренне не понимает, хотя ощущает жалость. То ли к себе, то ли к Видару, но, скорее, к самому факту того, что все это действительно случилось с ними. Что сын предал отца, тетку, брата. Что он был здесь, хотя Асхильд считала, что членам и сторонником павшей династии нужно быть от этого места далеко, как возможно. Что все еще жива и вынуждена вообще слушать то, что в иное время бы ее убило. Теперь не убьет, конечно. Как можно убить мертвого?
- Я не ненавижу тебя, Видар. Я помогу тебе. Но я тебе не рада. Никому из вас. Я была бы рада, окажись вы все в Офире, под защитой дяди Дэйрона и его двора, с шансами прожить долгую и счастливую жизнь подальше от всего этого, - она разводит руками, не уточняя, что именно имеет в виду под «этим». Совершенно очевидно, что в это нелестное определение входит не только дворец, но и его обитатели. И вся эта ситуация вообще.
- Чего ты хочешь? Что я могу для тебя сделать?

+1

14

То, что даже стены могут иметь уши, Видару было известно. И все же, резкие слова Асхильд стали для него некоторой… неожиданностью. Он полагал, что она достаточно оторвана от реальности, чтобы забыть о таких малозначимых вещах, но нет. Искренняя тревога за его жизнь – это было так похоже на старшую дочь Асбьорна.  Это трогало сердце Видара, пусть он привык принимать ее любовь и заботу, как должное. Но, все же, этого было недостаточно.
Ненависть, которая туманила разум Асхильд, была столь сильна, что казалась осязаемой. Она смеялась так, словно его шутка с каждым мигом казалась ей все смешнее и смешнее, и потому просто не могла остановиться. Видар вертел в руках опустевший кубок и едва заметно улыбался ей в ответ. До того момента, когда она заговорила об Эйнаре – не о своем муже, нет. Этого Эйнара будто бы и не существовало для нее. Эйнар Вельсунг, кронпринц Солина. В этом была какая то извращенная ирония.
- Эйнар всегда был прозорлив, - медленно сказал мужчина. «Всегда». Так просто употреблять это слово по отношению к мертвому. Видар никогда не считал кронпринца дураком. Но и мудрецом он не был. Тем страннее были его слова – словно сами Шестеро вложили в его уста свое пророчество. А пророчества Эдлинг не любил.
Асхильд все говорила – возможно, ей просто нужно было это сказать. Выплеснуть свою тревогу, чтобы после найти точку опоры. То что он или Асдис нуждались в ее помощи, было для Асхильд куда важнее всего остального. Важнее предательства, например. Что ж, это можно было устроить.
- Мне хотелось бы быть для тебя источником радости, - мягко улыбнулся ей Видар. – Но раз я не смогу им быть, мне, действительно, понадобиться твоя помощь. Эйрик умрет, а мы останемся жить. Для этого мне нужно знать, как и кто его охраняет. Расскажи мне, сестра.  Я знаю, ты видела куда больше, чем тебе может казаться.
И даже если она не видела - это даст ей цель. Пожалуй, это было сейчас важнее всего.

+1

15

Источником радости? Асхильд повторяет эти слова у себя в голове и смотрит на брата, не моргая. Она не может понять, что именно он сказал не так, что в этих словах было не так и почему они вообще цепляли так сильно, что принцесса не знала, как ей надлежит ответить и среагировать. Она вдруг поняла, что уже не вполне понимает значение слова «радость». Была ли радость в этом замке? Была ли радость в этой стране, похоронившей своих короля и принцев? Была ли радость там, где потери были столь огромны, что казалось, в их тени можно было сгинуть? Асхильд не знала. И сейчас она усмехается и качает головой, никак не комментируя этот жест, потому что она и сама не знает, что теперь чувствует. Нет. Эдлинг не мог стать для нее источником радости, совершенно точно. В этом не было его вины. Никто не смог бы. Но он все еще оставался ее живым братом, и это было так много, что он, наверное, и представить себе не мог.
- Думаешь, когда они все умрут, все станет как прежде? – вдруг спрашивает принцесса, внимательно глядя на брата. Он ничего не говорил ей о том, что умрут все Ловдунги. Он ничего не обещал ей в отношении детей Эйрика, но Асхильд почему-то убеждена в это мгновение, что скоро ей быть вдовой, скоро Ловдунги сгинут в Бездне. Ей даже на мгновение показалось реальным возвращение отца и братьев, хотя Вельсунг хорошо знала, что даже самой мощной магии на свете не хватит для того, чтобы их воскресить. Хотя, пожалуй, они бы теперь подошли ей и в качестве драугов. Порой, Асхильд ощущала себя одним из таких.
- Кто сядет на трон, когда они умрут? – очевидно, что Видар не думал о Магнусе. Очевидно, что они все здесь о нем не думали, даже сама принцесса, потому что королем она всегда представляла одного лишь старшего брата, Эйнара и не могла даже подумать о том, что на престол взойдет кто-то другой. Магнус же был ребенком, о котором надлежало заботиться, за которым нужно было следить и забирать его с занятий. Почему он запомнился ей именно таким, принцесса не знала, но она даже не могла припомнить его образ пятнадцатилетним юношей, а не семилетним мальчиком, капризничающим из-за слишком долгого урока офирского языка. Так кто же сядет на трон? Может быть, Хайнрих? Асхильд, было, хмурит лоб, но едва мысль о кузене приходит ей на ум и она сразу же принимает этот вариант, даже не озвучивая его. Да, Хэл вполне мог бы стать королем. Он был добрым, милосердным, совестливым, честным и справедливым. И его кузине сложно было понять, что для короля это были далеко не самые лучшие и нужные качества. В противном случае, она и сама бы стала лучшей королевой на свете и смогла бы править Солином единолично.
- Я не хочу быть королевой, - она решительно мотает головой, хотя не так давно думала и соглашалась с совсем иными выводами. Стремительная изменчивость суждений объяснялась просто: у Асхильд не было никакого четкого понимания ситуации. Она хотела мести, а все ее последствия вспыхивали в разуме пониманием лишь время от времени и только тогда вынуждали задавать вопросы, на которые, возможно, у брата просто не было никаких ответов.
- Колдуны и жрецы. Много колдунов и жрецов. Большинство из них столь же бездарны в магии, сколь и я, но некоторые создали ему защиту чуть слабее той, что мама сделала для отца при помощи того сапфира, - Асхильд на секунду задумывается, - Сапфир они отобрали, но ублюдок не знает, что это за вещь и не носит его, - а значит, дело было не безнадежно, потому что если что-то из своего детства принцесса и вынесла достаточно явственно, так это то, что сапфир на шее отца – защита, которую нельзя пробить. Или так принято было считать, потому что за тридцать лет войны это не удавалось никому. Пока отец добровольно не снял его с шеи.
- С ним всегда два ульфхеднера, на входе всегда два стражника. Но их всех можно усыпить, почти незаметно. Я могу. Хочешь, я сделаю это прямо сегодня? – она судорожно вспоминает, есть ли нужные ингредиенты, но потом решает, что даже если нет – найдет во что бы то ни стало. Все, что угодно, лишь бы это мерзавец перестал дышать, наконец, - Или в любой другой день. Когда захочешь. Когда это понадобится. В любое время, - она начинает тараторить и в дополнение к тому, как Асхильд заламывала пальцы, ее быстрая речь больше всего обозначала то, как сильно она теперь нервничает. Девушка чувствует, как сердце впервые за многие месяцы почти выпрыгивает из груди. Ничто не приводило ее в такой восторг и такое волнение, как идея убить узурпатора.
- Или хочешь, я помолюсь Богам об успехе нашего дела?

+2


Вы здесь » Jus sanguinis » Прошлое » Asche zu Asche