Дорогие участники и гости форума! Мы рады приветствовать вас на проекте «Право Крови», посвященном мистике в антураже средневековья.
Сюжет нашего форума повествует о жизни в трех средневековых королевствах, объединенных некогда в военный и политический союз против угрозы с юга. С течением времени узы, связывающие королевства воедино ослабевали, правители все больше уходили в заботу о нуждах собственных государств, забывая о том, что заставило их предшественников объединить страны в одно целое. Но время для заключения новых договоров пришло, короли готовы к подтвердить прежние договоренности. Или это лишь очередная политическая игра за власть, силу и влияние на континенте? Покажет время. А до тех пор, мир коварства, жестокости, меча и магии ждет своих новых героев. Героев, в чьих руках окажется будущее Офира, Солина и Брейвайна.

Вверх Вниз

Jus sanguinis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Jus sanguinis » Прошлое » Руны вторят истово: ждать беды, и твердят настойчиво день за днем.


Руны вторят истово: ждать беды, и твердят настойчиво день за днем.

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Руны вторят истово: ждать беды, и твердят настойчиво день за днем.
Вековая мудрость сухих страниц, россыпь клякс на строках знакомых слов. Стол трещит под тяжестью сотен книг, где смешались в танце добро со злом — колдовство, способное убивать, и заклятья, призванные спасти. Под ладонью жаром исходит гладь, пар белесой дымкой глаза застил.

♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦

с 8 января 1213 года ❖ Солин, Эгдорас, позднее графство Ванахейм, замок графа ❖ Хайнрих и Асхильд
http://i102.fastpic.ru/big/2018/0329/03/b7d42edf597ff06d324d94c6ab797103.gif http://i99.fastpic.ru/big/2018/0329/23/659e68f135b672e0cf9ee0b5e21a3f23.gif

Чужие запреты и и их последствия, личный выбор и ответственность за него, поступки, которым не должно быть совершенными и слова, которым не должно быть сказанными.

0

2

Январь в Солине всегда лютый месяц. Холодно, порой, даже в покоях замка, метель завывает наперебой с волками, от чего даже у самых смелых жителей Эгдораса мурашки бегут по спине. Люди стараются как можно меньше выходить на улицу и тем более – за стены замка, потому что даже королевский тракт казался небезопасным. Быть может, отряды, патрулирующие главную дорогу и защищали путников от нападения разбойников и диких животных, но кто мог защитить их от колдовства и тех тварей, что вылезли из зимнего холода и тьмы и уйдут теперь лишь к Белтайну? Сама Асхильд была еще более суеверна, чем все люди вокруг нее, потому что в отличие от своих перешептывающихся фрейлин, она прекрасно знала, какие из легенд и историй, рассказанных ими, были реальностью, а какие всего лишь пустышкой. Но большую часть времени она молчала и строго пресекала любые разговоры лишь тогда, когда фрейлины забывались и начинали причислять к драугам и восставшим мертвецам, бродящим по лесу, ее отца и братьев. Случалось это не так часто, но две девушки уже успели потерять свои места при новой королеве и заслужили ее нерасположение, что  обещало им не слишком радужные перспективы в дальнейшем. Впрочем, Асхильд и без того собиралась заняться кадровыми перестановками, которым теперь мог помешать, разве что Эйнар, но ему уж точно сейчас было не до выяснений причин, по которым супруга выкинула вон из замка какую-нибудь служанку, или дочь барона, недостаточно хорошо воспитанную, чтобы быть при дворе. Королева создавала двор по подобию того, что некогда был выстроен ее матерью, когда в Солине, в лучшие годы, собирались ярчайшие умы, прекраснейшие дамы, блистательные мужчины, а еще ученые, барды, эрили и спакуны. Все это было утеряно, когда королева Эйрика притащила ко двору свой сброд, но Асхильд располагала и временем, и возможностями, чтобы все исправить. К тому же, это отвлекало ее от губительных мыслей о том, что за стенами замка ее народу холодно и нечего есть.

Сегодня фрейлины были молчаливы, собраны и осторожны в своих словах, потому что королева намеревалась посетить Асгард и три дня провести в стенах храма в молитвах за Солин и династию Вельсунгов, а это значило, что нужно было тщательно собраться и приготовиться к пути, который в зимнее время занимал вовсе не три часа, а многим больше. Путь этот лежал через лес и потому был опасен. Особенно для тех, кому не чуждо было колдовство, для тех, кто видел тварей, что будут пугать лошадей на дороге. Асхильд относилась к этому числу. Вопреки тому факту, что уже несколько месяцев она пила зелье, блокирующее ее способности к колдовству намертво, она все еще видела то, чего пожелала бы никогда не видеть и с этим была не вольна ничего поделать. Она не могла колдовать по велению уже давно мертвого Эйрика из опасений того, что могут сделать с нею Ловдунги за магию, которая не была для них привычна и знакома. Асхильд же, и без того почитавшая свой талант за проблему, теперь и вовсе старалась даже не говорить о своих способностях, вызывавших любопытство о окружающих из числа тех, что знали о ее талантах.

Зелье она варила собственными руками, не доверяя этот процесс никому более. Рецепт был оставлен кем-то из предков и неизвестен в Солине, а даже если и известен, приготовление было сложным и длительным процессом. Но королева не скупилась ни на время, ни на ингредиенты, ни на что. Потому что несколько глотков спасали ее от ночных кошмаров спакунского дара, несколько глотков делали ее почти обычным человеком. Первое время все было безупречно. Легкое чувство распирания в висках и груди появилось многим позднее, мигрени и кровотечения – не больше шести недель. Асхильд искала причину в болезнях, но она не болела. Синяки, проявлявшиеся на запястьях, плечах и ладонях имели магическое происхождение и королева хорошо это понимала, хотя и не хотела признавать. Не хотела даже думать, что энергия, скопившаяся в ней за прошедшее время, теперь медленно, но верно, убивала ее тело, нанося повреждения пока не столь значительные, но вскоре – весьма ощутимые. В своих убеждениях Асхильд была упряма. Упряма в том числе и потому что она прекрасно знала, что стоит ей сейчас не выпить необходимую дозу колдовского отвара, магия, что собиралась в ней, вырвется на свободу и навредит многим людям вокруг, если не всему замку целиком. Что ей было делать? Жертвовать собой королеве всегда было проще, чем кем бы то ни было еще.

Жуткая мигрень началась, едва Асхильд поднялась с постели. Ее пробивала дрожь и она уже прекрасно знала эти симптомы. Фрейлина, поднесшая воды с тем, чтобы умыться, тотчас же предложила позвать лекаря, но Асхильд лишь попросила ее дать несколько склянок их серебристой шкатулки, стоявшей на столе. Бледная как смерть, королева открыла один из бутыльков и выпила его залпом, ожидая, как вот-вот ей станет легче. Через пару минут нужный эффект был достигнут. Все еще ощущая слабость, девушка поднялась на ноги и позволила служанкам начать одевать ее, когда фрейлина поставила таз с водой на стол и приготовила полотенца, ожидая, пока госпожа умоется и прикажет подать завтрак прямо в покои. Она редко завтракала вместе с королевской семьей и предпочитала не пересекаться с ними вовсе. Особенно сегодня, когда ей предстояла долгая поездка в сопровождении личной охраны, которую, к счастью, все еще возглавлял Хэл и у Асхильд не было никаких оснований не доверять кузену.

Королева склоняется над тазом, убирая еще распущенные волосы за уши и окуная бледные дрожащие ладони в прохладную воду. Она вглядывается в водную гладь долго, ожидая распознать какое-нибудь непрошенное видение и оно приходит, когда кровь, капающая из носа расходится алыми разводами, вызывая причитания фрейлины и какое-то заторможенное удивление самой Асхильд.
- Оставь меня, - коротко просит королева, но фрейлина, искренне верная ей и заботящаяся о безопасности и благосостоянии госпожи, вцепляется в нее и умоляет позволить позвать лекаря. Асхильд чувствует, как на нее вновь накатывает немыслимая усталость, а мигрень возвращается с новой силой из-за чего ей становится сложнее сдерживать свое раздражение. Она бросает таз с водой об пол, встряхивает руки и уже громче просит, - Оставьте меня, все вон, - комната в одночасье оказывается пустой, а дверь за последней из фрейлин прикрывается почти неслышно. Дрожащими руками Асхильд открывает еще несколько бутыльков, уже сидя на кровати и, прижимаясь спиной к изголовью, потому что совладать с собственной слабостью ей сейчас не под силу. Она пьет горькие отвары, даже не морщась, зная о назначении каждого из них, потому как они были ею же и изготовлены. Королева закрывает глаза, затылком прижимаясь к холодному дереву изголовья кровати. Знакомый шаг, притихший у входа и перешептывания фрейлин, которые пытались что-то объяснить визитеру, Асхильд слышит сквозь плотную пелену. Лишь когда Хэл заходит внутрь и оказывается сидящим на края кровати, королева открывает глаза и смотрит на брата, вымучивая из себя улыбку.
- Это, - она вытирает с лица кровь, все еще капающую из носа, зная, что кузен будет волноваться, - Это ничего. Ерунда. Скоро пройдет и мы поедем.

+2

3

Он блуждал в темноте, как ему казалось, уже целую вечность. Вытянув руки вперед подобно слепому, пытался найти если не выход, то опору. Но любое его прикосновение неизменно проваливалось в пустоту. Он пытался кричать, но темнота, густая и вязкая, точно патока поглощала даже отзвуки его мыслей, не говоря уже о крике. Он был в ловушке, без права на спасение.
Внезапно тьма, окружавшая его, взорвалась настолько яркой вспышкой света, что все тело прошило болью. Казалось, каждая его частичка взрывается, наполняясь этим светом. Сколько это продолжалось? Мгновение или целую вечность. Но закончилось также внезапно, как и началось. Он пришел в себя, стоя на коленях и тяжело дыша. Его пальцы тонули в изумрудной траве, соленый запах моря щекотал ноздри. Стройные стволы сосен тянулись к небу своими колючими кронами, в которых слышался щебет клеста и свиристеля.
За его спиной под чьим-то шагом хрустнула ветка. Повинуясь инстинктам, он бросился в сторону, как раз вовремя, чтобы не подставить шею под удар меча. Те же инстинкты подбросили его вверх, ставя на ноги и поворачивая лицом к противнику. Никого. Лишь клинок, воткнутый в землю и обвитый вьюнком, как будто был здесь уже не один год.

- Не ценишь мой подарочек!
Он узнал голос прежде, чем увидел ее. Та самая нищенка, что выпросила у него наконечник стрелы, а потом вернула, когда он и думать про него забыл. Она была такой же, какой он видел ее в последний раз. Грязная оборванка с невероятно ясными, зелеными глазами. Он хотел спросить, что она имеет в виду, но острая боль в области сердца заставила его задохнуться, схватившись за грудь.

Утро Хайнриха началось за несколько часов до рассвета, а ночь была донельзя причудливой. Он то забывался глубоким, мертвым сном, то внезапно просыпался, ощущая при этом невероятное обострение всех своих чувств. Недовольное посвистывание сипухи, мстительное уханье совы. Хищные птицы обменивались угрозами, защищая свою территорию охоты. Запах тимьяна и можжевельника, который служанка рассыпала по мешочкам, чтобы потом разложить по шкафам, отпугивая тем самым насекомых и злых духов до сих пор был едва различим. Теперь же, Хайнриху казалось, что он ощущает его так сильно, словно иных запахов в комнате, да и во всем замке, не осталось. Где-то над его головой тихонько возились мыши. Но самым мощным звуком в ночной тишине было бешеное биение его сердца, шум крови в шейных артериях.
Лежа в постели, Хайнрих, попытался проникнуть в тайну метаморфозы, что происходила с ним. У всего этого должно было быть какое-то объяснение, предназначение. Но для начала следовало успокоиться. Единственным источником света и тепла в комнате был камин, угли в котором едва тлели. Возможно ли, что все его обостренные до предела чувства, всего лишь реакция на холод, постепенно сковывающий собой помещение и проникающий под одеяло. Будучи уроженцем юга, Хэл не то чтобы так уж жаловал суровые зимы севера Солина. Но он достаточно прожил вдали от родных краев, чтобы успеть привыкнуть к подобным испытаниям. Так что сваливать все с ним происходящее лишь на то, что замерз, Вельсунг не спешил.
Его размышления на эту тему прервал внезапный сон. Столь краткий, что Хэлу показалось, будто он едва смежил веки. Когда мужчина проснулся, была еще ночь. На этот раз он не мог вспомнить ничего из того, что ему приснилось. Лишь сердце его продолжало отбивать свой неистовый ритм, да в голове словно лес шумел. Эта мука продолжалась еще несколько часов (во всяком случае, так казалось Вельсунгу), после чего он, в очередной раз провалившись в глубины сна, проснулся окончательно.
Ощущение было странным и настолько непривычным, что Хайнрих не сразу решился подняться с постели, опасаясь, что ноги его попросту не удержат. Лишь прислушавшись к себе и убедившись, что сердце его бьется в обычном ритме, а все прочие органы чувств также вернулись в норму, он позволил себе встать и умыться у туалетного столика.
До рассвета была еще пара часов, но Хэл ощутил, как его все сильнее терзает голод. Найти столь ранний завтрак в замке задача не из легких, но его слуга (мальчишка двенадцати лет, взятый во служение по просьбе Тетушки Крольчихи, приходившейся ему бабкой) должен был с нею справиться, а потому был безжалостно разбужен и отослан с поручением.
Сам же Хайнрих оделся и отправился в покои кузины, намереваясь проверить все ли с ней в порядке. В конце концов, ко всему странному, что с ним когда-либо происходило, Асхильд оказывалась так или иначе причастна. А эта ночь была весьма странной. И Хэл готов был признать в ней волю Шестерых. Знать бы еще, в чем эта самая воля выражалась. Но если Боги когда-нибудь и говорили с ним, то делали это до безобразия загадочно и непонятно.
Заметив его, стражники, несшие ночное дежурство у входа в покои королевы, вытянулись по стойке смирно, спиной закрывая разбросанные на подоконнике «кости». Внезапного появления начальства ребята явно не ожидали. Сделав вид, что не заметил, чем они занимают свой досуг (пусть лучше так, чем сражаются со сном), Хайнрих перекинулся с ними парой слов, из которых узнал, что всю ночь по обе стороны двери было тихо. Удовлетворенно кивнув, Вельсунг проскользнул в покои кузины. Миновав небольшую галерею и оказавшись на пороге опочивальни, он остановился. Здесь камин горел ярче, освещая и согревая собою почти всю комнату. Асхильд спала, разметав золотые локоны по подушке. На ее лице застыла безмятежность. Хэл улыбнулся, глядя на возлюбленную кузину, одновременно с этим ощущая, как его сердце сжимается от неизбывной нежности к ней.
- Сэр Хайнрих? - дремавшая в кресле у камина служанка встрепенулась, точно испуганная птичка.
- Чиии… - приложил Вельсунг палец к губам, опасаясь, что девушка разбудит кузину. Жестом дав ей понять, чтобы оставалась на месте, мужчина притворил за собой дверь.
В галереи стояли сундуки, приготовленные для их сегодняшней поездки в Асгард. Хайнрих пытался отговорить сестру от паломничества, убеждая, что лютый январь не самое разумное для этого время.  Да и с королевского тракта то и дело докладывали о нападениях разбойников и волков. Но Асхильд осталась непреклонно. Иногда Хайнриху казалось, что кузина впитала в себя веру в Шестерых за них обоих.
Вернувшись в свои покои, Хайнрих обнаружил, что слуга справился с поручением. Его ждал завтрак и весьма обильный. Пирожки с тресковой икрой, оладья с сыром и яблочная запеканка с медом. А также кувшин эля. Мальчишка же, как раз заканчивал возиться с камином. Благодаря его стараниям в комнате стало значительно темпе и уютней. Сделав себе мысленную пометку, поблагодарить Тетушку за столь расторопного паренька, Хэл отпустил слугу досыпать.

Все дальнейшее утро прошло для Хайнриха за приготовлениями к отъезду. Они уезжали на три дня, но учитывая время года и обстановку на дорогах. К тому же с Асхильд в последнее время что-то происходило. Что-то, чего Хэл не мог понять, но кузина вела себя не так, как обычно. Она часто закрывалась в покоях одна, не впуская даже его. А когда вновь выходила на люди была бледна и молчалива. Он неплохо разбирался в медицине, но то был скорее боевой опыт, а не врачебный, так что о причинах недомогания Асхильд Хайнрих мог лишь догадываться. И догадки его были одна другой неприятнее.
- Помилуй нас Боги, покидать замок в такую-то погоду, - донеслось до слуха Хэла бормотание одного из его подчиненных.
Погода и вправду портилась. Свинцовое небо грозило вот-вот обрушиться на землю новой порцией снежного ненастья. Уже оседланные кони фыркали, то и дело косясь в сторону теплых конюшен. В то время, как их наездники посматривали на своего командира, не решаясь вслух высказать то, что у каждого из них читалось в глазах. Они не хотели покидать надежного укрытия замковых стен, чтобы двигаться в Асгард сквозь снежные заносы. Хайнрих разделял их опасения, но все его попытки переубедить Асхильд уже потерпели крах, и не было никакой надежды в том, что еще одна не завершиться тем же самым.
- Ваша светло… - наткнувшись на предостерегающий взгляд Хайнриха, офицер запнулся и тут же поспешил исправить едва не допущенную оплошность. – Ваша милость, все готово к отъезду.
- Хорошо, сэр Анард, - кивнул Хэл, подтягивая подпругу у своего жеребца. Рыцарь уже собирался уйти, когда рука Вельсунга легла ему на плечо. – Впредь будьте осторожней.
Кивнув, сэр Анард ушел.

Хайнрих как раз шел по галереи, что вела к покоям королевы, когда услышал грохот, как если бы какой-то нерадивый звонарь ударил по колоколу мечом. Звон разнесся по всему коридору, заставляя немногочисленных присутствующих с тревогой оглянуться на шум. Ускорив шаг, Хэл как раз подошел к двери, когда оттуда выскочила взволнованная служанка, угодив прямиком к нему в руки.
- Осторожней, сударыня, - произнес Хайнрих, мягко отстраняя от себя девушку. На подоле ее платья красовалось мокрое пятно. Лицо было взволнованным и бледным. В глазах застыли слезы испуга.
- Простите, ваша милость, - пискнула девушка, присев в поспешном реверансе и потупив взгляд. – Их Величество… там…
- Что с королевой? – пальцы Вельсунда сомкнулись на плечах служанки. – Говори!
- По-пожалуйста, сэр Хайнрих! – простонала она. – Вы делаете мне больно.
Хэл ослабил хватку, но рук не убрал.
- Я жду, - произнес он нетерпеливо.
- Она меня прогнала! Всех прогнала!
Поняв, что вряд ли добьется от девушки чего-то большего, Хайнрих отпустил ее, надеясь, что узнает куда больше от фрейлин кузины. Те стайкой столпились у дверей королевской опочивальни, тихонько перешептываясь. Заметив его, девушки на мгновение притихли.
- Миледи, - поклонился их Хэл, не скрывая тревоги. – Что произошло?
Выслушав их тихий, сбивчивый рассказ, Вельсунг попросил девушек успокоиться и вернуться к своим обязанностям. Когда большая часть фрейлин все-таки разошлась по остальным комнатам, он осторожно постучал в дверь. Ответа не последовало. Тихо открыв дверь, Хайнрих вошел в комнату.
Асхильд полулежала на кровати, прикрыв глаза и откинув голову на изголовье. Тонкая струйка крови из носа казалась необычайно яркой на бледной, почти пепельного цвета коже. Холодок страха прокрался в самое сердце Хэла. Подойдя к постели, он коснулся руки Асхильд. Та была холодна точно лед.
Почувствовав его присутствие, королева открыла глаза. Ее губ коснулась вымученная улыбка. Она знала, что он будет волноваться, и пыталась храбриться, только бы не волновать его. «Мой храбрый маленький зимородок».
- Что с тобой, Асхильд? – спросил он, ласково сжимая ее руку в своих и коснувшись губами тыльной стороны ладони.
- Это… Это ничего. Ерудна. Скоро пройдет и мы поедем. - голос ее звучит устало, но она путается компенсировать это улыбкой.
- Кузина, может быть… Может быть нам стоит отложить поездку? – Идя сюда, Хайнрих не собирался вновь заводить этот разговор, но то состояние в котором он ее нашел, изменило его решение. – Тебе нужно отдохнуть. Позволь я позову лекаря… Послушай, родная, как только тебе станет лучше…
Разумеется, она не стала его слушать.
- Асхильд, пожалуйста!.. На улице вот-вот разразится метель. Тебе в таком состоянии и из комнаты выходить не стоит, не говоря уже о поездке. Я не убеждаю тебя все отменить… только отложить, пока тебе не станет лучше. 

+2

4

- Не будем спорить, - тихо говорит Асхильд, поднимая уставшие глаза на брата и все еще силясь улыбнуться с тем, чтобы он не переживал так сильно. Королева слишком убеждена в том, что ей ничего не будет. Боги благоволили ей, они не позволят ей умереть такой нелепой глупой смертью. Конечно, не позволят. И ее паломничество в Асгард было лучшим тому подтверждением, ведь нигде она не сможет быть с Шестерыми настолько близкой, как там. Хайнрих не должен был мешать. Она знала, что он не верил в Богов более, или, по меньшей мере, не доверял им так, как следовало бы доверять человеку близкому к набожной королеве, но полагала, что это его личный выбор и она не имеет права в это вмешиваться. Так же как брат не имел права ограничивать ее веру, ее убеждения и ее желания побыть наедине со жрецами, Богами и святой землей, на которую некогда ступили Создатели с тем, чтобы зажечь первые огни во всем мире.
- Кто знает, когда мне в следующий раз доведется поехать в Асгард? К тому же, я уже предупредила жрецов о своем прибытии, получила разрешение Эйнара и собрала вещи. Мне следует поехать, - спокойно, без нажима говорит девушка, сжимая теплую ладонь брата, словно убеждая его тем самым, в том, что она будет в порядке. Асхильд и правда будет. Ее зелья творили чудеса и не в таких случаях. Главное – взять их с собой побольше с тем, чтобы не волновать своим состоянием не только Хэла, но еще и жрецов.
- Мне станет лучше в Асгарде, Хэл, - убедительно произносит девушка, ощущая, как ей постепенно и впрямь становится лучше, - Боги исцелят любые мои недуги, а если я не поеду, мне может стать хуже, потому что это их рассердит, - это был аргумент, серьезнее которого для Асхильд не существовало. Она не боялась ничего так же сильно, как прогневить Богов, даже своей смерти. Впрочем, королеве не казалось, что она умирает. Только, что ее магический недуг обретает новые формы, а значит, надлежало придумать способ бороться с ним какими-то другими отварами. Ситуация осложнялась тем, что на дворе была зима, большинство трав не продавали даже на самых отдаленных рынках, а торговцы, даже идущие по королевскому тракту, в середине зимы либо отсутствовали вовсе, либо не привозили с собой нужного товара. Но Асхильд уповала на весну, до которой оставалось не так уж много. А полтора месяца она точно справится с этими глупостями.
- И никаких лекарей, брат, - опуская взгляд на ладонь Хэла, что сжимала сейчас ее собственную, произносит девушка почти строго, хотя в ее состоянии это смотрится едва ли не смешно, - Не хочу, чтобы Ловдунги знали и… И пользовались ситуацией, - неопределенно заканчивает она, не вполне уверенная даже сама в том, что имеет в виду. У нее не было оснований полагать, что муж, или его родственники станут ей вредить, или каким бы то ни было образом усугубят текущее положение. Просто источником всей этой ситуации послужила история четырехмесячной давности и запрет мертвого короля и Асхильд распространяла последствия его поведения на всю королевскую семью, предпочитая, чтобы они вообще ничего не знали об этой ситуации, чем, чтобы они лезли и унижали ее своим вмешательством еще и еще, не будучи сведущими в магии и последствиях наложенных запретов.
- Давай сделаем вид, что ничего не было. Пожалуйста, - она улыбается Хэлу уже убедительнее и предпринимает попытку сесть ровно на кровати с тем, чтобы продолжить сборы. Какое-то время голова еще гудит, а слабость одолевает, но совсем скоро зелья достигают необходимого результата и королева поднимается на ноги, приказывая служанкам вернуться и закончить ее одевать. Погода за окном в самом деле не самая приятная, завывания ветра слышны и в покоях, но Асхильд это не пугает. Знавала она зимы и гораздо более лютые, и метели гораздо более ужасающие. Бояться было нечего. Да и ехали они в паломничество. Неужели кто-то и впрямь полагал, что Боги не защитят и не помогут им в их пути?
Королева одевается очень тепло, во-первых, все еще ощущая смертельный холод, а во-вторых, потому что вопреки рекомендациям мужчин, ехать она собирается верхом. Карета всегда казалась ей чем-то малоприятным, но сейчас Асхильд желает быть на свежем воздухе с необходимостью четкой концентрации на происходящем просто потому что ей кажется, что стоит расслабиться в карете, прикрыть глаза и весь этот кошмар начнется с начала.
Королеве помогают оседлать лошадь, подаренную кузеном Рикардом. Мэйв переступает с ноги на ногу, когда Асхильд подходит к ней, но всего пару минут их общения приводят и кобылу, и наездницу, в куда более благодушное состояние. Королева поправляет утепленный плащ с капюшоном, подбитый белоснежным мехом, надевает перчатки, сжимая поводья в руках. Она жестом дает понять, что готова и ворота замка открываются, выпуская процессию в город, где немногочисленные горожане коротко приветствуют королеву, почти тут же прячась в ближайших строениях. Асхильд кутается в плащ поглубже, отмечая, что погода и впрямь не радует. К счастью, дорога их лежит через лес, где деревья чуть уменьшают напор метели и ветра, грозящего проникнуть сквозь плащ и платье, пробирая до самых костей.
- Долго нам ехать до Асгарда? – едва они въезжают в лес, интересуется королева у брата с невинным видом. Этот вопрос она повторяет всегда, куда бы они ни выехали, когда бы ни выехали и даже если знает наверняка, сколько именно ехать. Дорога утомляла королеву еще со времен, когда она была маленькой принцессой и этот вопрос оставался неизменным на протяжении долгих лет. За все время до места назначения она еще сто раз спросит об этом, то ли просто из привычки, то ли будучи капризной девчонкой по натуре. Она знала, что Хэл не рассердится, даже несмотря на то, что он убеждал ее остаться в замке и никуда не ехать и на королевском тракте в такую погоду они оказались по ее велению.
- Волки правда нападают на путников на дороге? – спрашивает Асхильд уже серьезнее, но ответом на ее вопрос служит патрульный отряд, выезжающий им на встречу. Короткие переговоры брата и выражение почтения королеве девушка переживает молча, лишь поглаживая свою лошадь по спине, хотя Мэйв на удивление спокойна и ничуть не нервничает, как это привычно бывает в лесу. Наконец, они вновь отправляются и Асхильд возвращается к разговору с братом, силясь оценить, как скоро закончится лес, но ему пока не видно ни конца, ни края.
- Думаешь, огонь на холме первочеловека в Асгарде горит и в такую погоду тоже, да? – не отстает от Хэла девушка, морщась от ветра, что бьет в лицо, - Посмотрим, как только приедем, хорошо? А еще давай заедем на обратном пути в Рунхейм? Говорят, что их портной шьет лучшие платья во всем Эгдорасе.

+2

5

Как и ожидалось, Асхильд осталась непреклонна в своем желании во чтобы то ни стало отправиться сегодня в Асгард.
- Давай сделаем вид, что ничего не было. Пожалуйста.
Хайнрих еще какое-то время молчал, вглядываясь в лицо кузины, в четной надежде найти хоть что-то, что позволит убедить ее отказаться от поездки в таком состоянии. Они верили в одних Богов, но верили по-разному. Вера Хэла пошатнулась в тот день, когда Шестеро одним махом забрали у него все. Отца. Братьев. Кузенов. Земли. Титулы. И Ее. Ту, что была ему дороже всего на свете. Ту, что в случае победы, стала бы ему женой, а теперь более всего напоминала звезду, яркую и прекрасную, но такую далекую, что ее тепло едва достигает земли. Как его вера после этого могла остаться прежней? С раннего детства мать заверяла Хэла, что его рождение было благословлено Богами. Так почему благословение стало проклятьем?
- Хорошо, сестра, - кивает он, наконец, вновь касаясь ее руки губами. – Все как ты пожелаешь. Отправимся, как только будешь готова.
Поднявшись, Хайнрих склоняется перед ней в поклоне, после чего покидает опочивальню королевы, сообщая фрейлинам, что они могут вернуться и помочь Асхильд одеться. Когда дверь за девушками закрывается, Вельсунг проводит ладонью по лицу, опустившись на один из сундуков. Он вспоминает, что кузина изъявила желание ехать верхом. Безумие, учитывая ее состояние и погоду, но Хэл решает не спорить. Все будет так, как она пожелает, ведь он обещал.
Он не стал дожидаться, пока Асхильд переоденется и спустился во двор, где все уже было готово к отъезду. Велев распрячь карету и отправив еще один патрульный отряд на королевский тракт, Хайнрих направился в конюшню. Завидев его, Мэйв, офирская лошадка кузины, радостно заржала, вытягивая шею. Когда же он подошел достаточно близко, она ткнулась мордой мужчине в плечо, выпрашивая ласку.
- Хорошая девочка, - ласково шепчет Вельсунг, поглаживая изящную шею животного. – Заскучала? – ответом ему служит фырканье, горячее дыхание обдает щеке. – У меня к тебе просьба, Мэйв. Убереги свою хозяйку. Будь сегодня, как никогда, послушной, договорились?
Он сам седлает ее, несколько раз проверяя все ремешки и не переставая разговаривать с лошадкой, которой совсем не хочется покидать теплое стойло, особенно теперь, когда на улице поднимается ветер.
- Все будет хорошо, Мэйв, - успокаивает он ее. Или себя?
Примерно через полчаса королева Асхильд верхом и в сопровождении своей свиты покинула дворец. Хайнрих едет рядом с сестрой. Его белоснежный жеребец местной породы куда крепче изящной Мэйв, и, похоже, в делах сердечных ему везет куда больше, чем его хозяину. Во всяком случае, лошадка Асхильд старается держаться поближе к нему.
Погода портится, и улицы города почти пусты. Редкие прохожие, заставшие надвигающуюся метель вне дома, склоняются в поклонах и приветствуют свою королеву. Хэл замечает пару знакомых лиц, но по большей части все его внимание обращено на кузину. Когда она плотнее кутается в плащ, он уже готов остановить процессию и попытаться все же убедить ее пересесть в карету, но вспоминает о своем обещании и они продолжают путь.
- Долго нам ехать до Асгарда? – Хэл знает, что услышит этот вопрос сегодня не единожды. Такова уж Асхильд. Собираясь в дорогу, она полна энтузиазма и решимости, но стоит им только выдвинуться в путь, как в ней просыпается капризная принцесса, которая не желает принимать тот факт, что для того, чтобы куда-то добраться, нужно время. Хайнрих помнил, как когда-то давно, кажется, они направлялись в Офир, кузина таким вот образом довела одного из своих старших братьев до состояния тихого бешенства. Улыбнувшись тому воспоминанию, Хэл послушно отвечает, что обычно путь до Асгарда занимает три часа, но учитывая погоду и то, что Королевский тракт изрядно замело, он бы сказал, что они доберутся не раньше полудня.
- Волки, правда, нападают на путников на дороге?
Хайнрих хочет ответить, что по-настоящему им следует бояться не волков, а людей, но слова не обретают звучания, так и умерев на его губах. В этой части леса, тракт уходил в сторону, прячась за деревьями. Так что Вельсунг прежде услышал, а только потом увидел патрульный отряд, отправленным им на разведку. Выскочив из-за поворота, они остановились, давая ему понять, что хотели бы говорить, не затрагивая слуха королевы. Жестом велев процессии остановиться и попросив кузину подождать, Хэл поравнялся с отрядом.
- Ваша милость, там на дороге… - сэр Анард бросает тревожный взгляд через плечо Хэла на Асхильд. – Они напали на паломников. Разорвали в клочья. Мы подоспели слишком поздно, только чтобы их отогнать.
- На все воля Богов, - бормочет Хайнрих, оглядываясь на сестру. – Королева не должна этого видеть. Приберитесь там. И храни вас Херьян, если эти твари нападут вновь. Лично каждого разорву, даже если для этого мне придется вернуться из Чертогов.
- Да, ваша милость, - кивает Анард, давая знак своим людям поворачивать.
- Все в порядке, - заверяет он Асхильд, вернувшись к ней. – Тебе не о чем волноваться.
Она верит ему. И Хайнрих дорожит ее доверием. Не только потому, что оно в значительной мере облегчает ему несение службы, но и потому что оно связывает их. Когда его вера в Богов пошатнулась, в душе Хайнриха словно бы образовалась трещина, рождая пустоту. А пустота нуждается в заполнении. Свою он заполнял ею.
- Я не знаю, Асхильд, - пожимает Хэл плечами, когда она спрашивает его об огнях на холме первочеловека. – Матушка утверждала, что он не гаснет в любую погоду. Доедем, посмотрим.
- А еще давай заедем на обратном пути в Рунхейм? Говорят, что их портной шьет лучшие платья во всем Эгдорасе.
- Как?! – бровь Хайнриха изогнулась в изумлении, по большей части шутливом. – И этот кудесник до сих пор не при твоем дворе, Исфюль?* Тебе стоит только приказать, моя королева, и если он заупрямится, я на аркане его притащу к твоим ногам, - он рассмеялся, глядя на ее смущение. После всего, что ему пришлось вынести, только она могла заставить его смеется. - Но кто откажет королеве? Разве что безумец, но в таком случае, ему самое место при дворе.
Дальнейший их путь прошел без происшествий. Они благополучно миновали тот участок дороги, где стая напала на паломников. Арнард и его люди справились, надежно скрыв следы недавней бойни под снегом и убрав тела. Теперь, судя по следам, терявшимся в лесу и уже едва различимыми, его отряд разделился, выслеживая хищников. Хэл отправил к ним на подмогу еще нескольких рыцарей. Остальной же кавалькаде было велено поторопиться, а не растягиваться по тракту.

*

*Isfugl (норв.) Зимородок.

+2

6

Асхильд не спрашивает брата о том, что случилось. Он говорит ей, что все в порядке, а это значит, что так и есть, потому что королева знает, что Хэл скорее умрет, чем станет подвергать опасности ее жизнь, ее спокойствие и благополучие. В детстве, несмотря на это знание, она нередко приставала к кузену с вопросами, уточнениями, обижалась, если Хайнрих не отвечал, или отвечал неполно, а порой не слушалась его и шла выяснять все сама, что, в конечном счете, неизменно приводило к страху, огорчению, или напрасным тревогам, которых можно было бы избежать, если бы она послушалась и приняла скомканные объяснения кузена. Сейчас же девушка хорошо знала, что если будет что-то, о чем ей надлежит знать, Хэл расскажет ей это лично. Абсолютное ее доверие давало им возможность избежать напрасной траты времени и опасных ситуаций, когда Асхильд надлежало просто послушаться, не пытаясь спорить, пререкаться и отстаивать свое право участвовать в обстоятельствах, которые могли ей угрожать. Пожалуй, Хэл был единственным, кто удостоился ныне такой чести, потому что кроме него королева не доверяла настолько ни одному человеку. А если и доверяла, то только по просьбе самого кузена, у которого нередко могла спросить совета, не будучи искушенной в понимании людей, их мотивов, их взглядов и их отношения. Асхильд вообще плохо разбиралась в людях. Тем сильнее она верила Хайнриху, который ни разу не подводил ее, никогда ей не лгал и не делал ничего, что могло бы заставить королеву усомниться в нем и его расположении.
- Куда ты их отправил? – интересуется девушка просто из любопытства, а не потому что этот вопрос действительно имеет для нее какое-то значение. Она очень быстро переключается на беседу с братом, не обращая внимания на дорогу даже тогда, когда Мэйв, кажется учуяв запах крови, начинает нервничать. Королева лишь успокаивающе похлопывает ее по шее, продолжая щебетать с Хайнрихом, увлеченно рассказывая ему о том, какое замечательное платье тот самый портной сшил жене ярла, прибывшего во дворец на прошлой неделе.
- Я попросила пригласить его ко двору, потому что мне тоже нужны такие платья, - уверенно заявляет Асхильд, убедительно кивая головой, стараясь скрыть свое смущение, что вызвал брат, пообещав ей притащить несчастного силой, - Но мне сказали, что он приедет теперь уже только весной. Весной, так весной, но пусть до тех пор начнет шить мне новое синее платье из амидского шелка! – она вздергивает подбородок, тем самым обозначая важность этого мероприятия. Ничто не радовало Асхильд так, как радовали сапфиры и новые наряды. Пока Эйрик был королем, и с тем, и с другим девушка испытывала сложности, а теперь явно намеревалась наверстать упущенное любыми доступными способами, даже если Эйнар был против, потому что его казна была пуста. Его-то, может быть, и была. Но с казной у Асхильд все было в сравнительном порядке, если так можно было говорить после того как мать увезла с собой все отцовские запасы золота и драгоценностей, оставив дочери то, что принадлежало ей лично.
Дорога не кажется королеве тяжелой, но кажется утомительной. Пару раз они ненадолго останавливаются по дороге по просьбе Асхильд, когда метель чуть затихает. Девушка подкрепляет свое умеренно-неплохое состояние еще парой зелий и простой питьевой водой ни единым жестом не выдавая собственную слабость. Она еще пару раз спросит Хэла долго ли им ехать до Асгарда, хотя дорогу знает гораздо лучше многих, потому что из всей королевской семьи чаще остальных ездила в паломничество еще с самых ранних лет. Наконец, стены Асгарда начинают различаться сквозь рябь искрящихся снежинок и уже притихшая в усталости королева приободрится.
- Вот видишь, а ты переживал, что я не доеду, - с беззлобной усмешкой говорит Асхильд и сжимает поводья Мэйв сильнее, въезжая в город, преисполненный магией настолько, что королеву от давно знакомого чувства теперь бросает в жар.
У входа в центральный храм их встречают жрецы. Девушка спешивается, пока священнослужители рассыпаются в приветствиях и учтивых поклонах. Асхильд борется со слабостью в ногах, облокачиваясь рукой на лошадь, но совсем скоро гул в голове проходит и ей становится лучше. Королева приветствует жрецов, веля слугам занести внутрь подарки, которые они привезли. Девушку провожают в выделенные для нее покои, разогретые огнем камина достаточно для того, чтобы теперь почувствовать все гостеприимство Асгарда.
Какое-то время уходит на то, чтобы фрейлины и слуги разобрали вещи, а после всех прибывших приглашают к столу, по словам жреца, недостойному королевы. Асхильд считает все это вздором, полагая, что люди устали с дороги и будут рады такому гостеприимству, теплу очага и сытному ужину. Девушка неторопливо проходит в уже почти полностью занятую залу и усаживается рядом с кузеном по правую руку от жреца, служившего здесь еще задолго до рождения самой Асхильд и потому, знавшего ее достаточно хорошо, чтобы иметь возможность говорить не с королевой, но с девушкой, которая всегда была верна Богам, жрецам и своей вере. Королева напрягается интуитивно, зная, что мимо местного духовенства не пройдет ее состояние и едва ли они станут относиться к этому так же легкомысленно, как она сама.
- Королева без царя в голове, - Асхильд вздрагивает от этих слов, сказанных достаточно тихо, чтобы могла услышать лишь сама девушка и, быть может, Хайнрих. За эти слова любой другой мог заплатить своей жизнью, или, по крайней мере, очень жестоко поплатиться, но уважение и почтение Асхильд было столь огромным, что даже если бы жрец сейчас отвесил ей пощечину, она бы не позволила ни коим образом его наказать, обидеть, или оскорбить. Посредники между нею и Богами были для нее так же святы, как сами Боги и лишь их она готова была слушать, что бы они ни говорили. И Асхильд слушает, не смея ни поднять глаз от похлебки, налитой в тарелку, ни возразить, ни даже встать и уйти. Она лишь неторопливо помешивает суп, обещая себе выслушать все, что посчитает нужным сказать мужчина и поблагодарить его за беспокойство. Поведение достойное королевы и самой верной дочери Шестерых.
- То, что ты делаешь, убьет тебя гораздо раньше, чем ты думаешь, Асхильд. Магия – не игрушка, а божественный дар, ее нельзя обмануть, как ты пытаешься это сделать, девочка, - голос его ровный и не отражает никаких эмоций. Асхильд поворачивает голову и один ее взгляд яснее любых слов говорит о том, что она не хочет этого слышать, но готова выслушать из одного лишь уважения, а не из согласия с озвучиваемым.
- Сколько бы ты ни пыталась с этим бороться, колдовство все равно сорвет все поставленные тобой плотины и единственный вопрос состоит в том, выживешь ли ты, когда это произойдет. Но раз ты все еще стоишь на ногах и раз Боги привели тебя сюда, значит, еще не поздно все исправить, - мужчина не торопится приступать к своему ужину, в отличие от Асхильд, которая уже пару минут делает вид, что очень увлечена похлебкой и не собирается участвовать в этом бессмысленном диалоге.
- Боги не одобряют этого так же, как и я, - это было нечестно. Нечестно использовать аргументы, которые королева не могла бы игнорировать даже если бы очень захотела. Ее вера была совершенна и абсолютна. Подобное утверждение вызывало в ней возмущение и глубокий инстинктивный страх. Чего могла бояться королева больше, чем прогневить Богов? Ничего.
- Хватит, - просит она твердо, но не повышая голоса и никак не выдавая своего раздражения, произносит Асхильд, переводя взгляд на мужчину, чьи пронзительно голубые глаза глядят на нее строго, почти жестко.
- Я не хочу ссориться, - гораздо мягче добавляет девушка, - Это запрет короля. Я не смею его нарушить.
- Короля Эйнара? – прищуриваясь и приближаясь к лицу Асхильд почти неприлично близко, спрашивает старика.
- Короля Эйрика.
- Он мертв.
- А его запреты живы. Я не хочу во второй раз пережить то, что мне уже случилось пережить из-за применения магии, - она не уточняет, что имеет в виду, но совершенно уверена в том, что мужчина понимает. Все жрецы были наслышаны о том, что довелось пережить принцессе и многие выразили ей свое сочувствие и свое уважение после случившегося, пообещав, что Эйрик ответит за свершенное перед Богами.
- Король Эйрик не зря отправился…
- Довольно, - пресекает Асхильд старика не из нежелания продолжать разговор и слушать то, что она обязана была выслушать, а потому что эти слова были опасны. Помилуйте Боги, если их донесут фрейлины, или солдаты, сейчас слишком занятые едой, общением между собой и элем. Она бы не хотела конфликта между духовенством и королевской властью, а потому не желала слушать ничего из того, что ей могли бы сказать. По-правде говоря, у Асхильд не было никаких оснований полагать, что Эйнар придерживается мнения своего отца и тоже пожелает, чтобы его супруга не колдовала. Но запрета он не снимал, так что, королеве разумно казалось, что ее магия вновь приведет ее к беде.
- С вашего позволения, мы с кузеном поужинаем в моих покоях, - лишь получив короткий кивок головой, Асхильд поднялась из-за стола и приказала принести им двоим ужин в выделенную для королевы комнату, которую по меркам королевской роскоши покоями назвать можно было с натяжкой. Вслед за девушкой и ее кузеном поднимаются и две фрейлины, которые, конечно, никак не могут оставить ее одну.
- Прости, что отвлекла тебя от трапезы, - обращаясь к Хайнриху уже у входа в комнату, просит Асхильд и садится за стол, жестом приглашая кузена сесть напротив. В тишине и без нравоучений ужин им удастся и в самом деле лучше, чем мог бы при всех. К тому же, расторопный слуга уже ставит на стол блюда, скромные по дворцовым меркам, но весьма недурные по меркам духовенства, которое в меньшей степени заботилось о мирских наслаждениях.
- Сходим к курганам после ужина, прогуляемся перед сном? Метель уже совсем утихла.

+2

7

Отряд «охотников» успевает нагнать их уже у самых ворот Асгарда. Хайнрих лишь беглым взглядом осматривает своих подчиненных, дабы убедиться, что все целы и не стали добычей. На его вопросительный взгляд, Арнард утвердительно кивает. Разумеется, Хэл предпочел бы услышать подробный доклад, а еще лучше взглянуть на волчьи шкуры. Но доклад может подождать и более позднего часа, а что до шкур, то объяснить их Асхильд будет сложно, не вдаваясь в подробности. Кузина слишком уж трепетно относится ко всему живому. И сколько бы Хайнрих не убеждал ее, что по другому нельзя, ведь волк напавший на человека становится вдесятеро опасней и, напав сегодня на тракте, завтра стая могла прийти в близлежащую деревню, это бы не избавило его от слез в ее глазах.
Их въезд в ворота священного города сопровождался сменой погоды. Ветер, что всю дорогу не давал покоя, норовя сорвать с них капюшоны и забраться стужей под меховые плащи, стих, словно прирученный пес под рукой хозяина. Метель сменилась тихим снегопадом, а свинцовое небо посветлело.
Жрецы встречали их у дверей главного храма. Они тепло приветствуют Асхильд, которая, от внимательного взгляда Хэла это не укрылось, на какое-то мгновение слишком уж льнет к Мэйв и вряд ли по причине скорой разлуки с любимой лошадкой. Вельсунг делает шаг к кузине, намереваясь справиться о ее самочувствие и подставить плечо, но она останавливает его взглядом, тут же приободряясь и в следующее мгновение уже почтительно отвечает на приветствие жрецов, давая распоряжения относительно подарков.
И все-таки Хайнрих не сводит с кузины обеспокоенного взгляда. Он присматривает за ней украдкой, потому что знает, что это может вызвать ее недовольство. Склоняясь в почтительном поклоне перед жрецами, Вельсунг возвращается к своим обязанностям. Пока Асхильд удаляется в свои покои в сопровождении фрейлин и служанок, он занимается размещением ее охраны, на ходу выслушивая отчет Арнарда об охоте на волков. Он успевает отдать все необходимые распоряжения относительно предстоящей ночи. Конечно, они на святой земле и Асхильд, как и остальным, здесь ничего не угрожает, но он все же приказывает своим людям не терять бдительности, а заодно и вести себя потише.
Когда он появляется в зале, где жрецы приготовили трапезу для себя и своих гостей, то первым делом ищет глазами сестру.
- Здесь нет той, кого ты ищешь, сын Торбранда, - раздается у него за спиной прекрасно знакомый ему голос. Повернувшись, Хэл видит изборожденное глубокими морщинами лицо с по-юношески ясными глазами, свидетельством того, что душа заключенная в стареющее тело осталось столь же юной, какой была в момент своего сотворения Богами. – Но уверен, королева скоро к нам присоединиться. Идем к столу, Хайнрих.
- Прошу меня простить, но лучше я схожу за ней, - учтиво поклонившись, Хэл делает шаг в сторону двери, но рука жреца ложиться ему на плечо, останавливая.
- Ты не меняешься, сын Торбранда.
- А должен? – Вельсунг старается скрыть свое раздражение столь дерзким поведения старика, к которому должен был бы уже давно привыкнуть, ведь они знакомы с самого детства Хэла. Но именно по этой причине, у него это выходит из рук вон плохо. Впрочем, жрец и не ожидает от него ничего иного. А перед кем мужчине еще быть честным, как не перед посредником Богов.
- Если желаешь исполнения своих надежд… не помешало бы, - голос жреца звучит наставительно, заставляя Хайнриха еще больше напрячься, но морщинистое лицо расплывается в по отечески теплой улыбке. – Но таким уж тебя создали Боги.
С губ Хэла уже готова слететь нечто горькое и безмерно огорчившее бы кузину, услышь она его слова, но он сдерживается. Рука жреца, все еще лежавшая на плече Вельсунга, мягко, но настойчиво подталкивает его в сторону стола, прочь от двери.
- Усмири свою обиду, сын Торбранда. На все воля Богов. Кто знает, возможно, на этот раз ты обретешь утраченное.
Когда в зале появляется Асхильд, в сопровождении фрейлин, Хайнрих обменивается со жрецом взглядами. Уже сидя за столом, он успел поделиться с ним своими тревогами относительно здоровья кузины, сделав то, чего мог позволить себе ни с кем другим, а именно доверившись кому-то, кроме самого себя и самых близких. Он улыбкой приветствует кузину, помогает ей присесть за стол, но разговор начинать не спешит, давая ей самой выбрать, какого рода беседу она пожелает к скромной похлебке.
- Королева без царя в голове, - слышит он тихий голос жреца. Оброни подобное кто-то иной, он бы жестоко поплатился за свои слова. Хэл бросает предупреждающий взгляд в сторону старика, но тут же отводит глаза, смиряя как семейную гордость, так и ревностное желание защитить любимую женщину. Он слышит весь их разговор, но не вмешивается, понимая, что Асхильд этого не одобрит. А ссориться с кузиной, да еще и на глазах всех собравшихся Вельсунгу хочется меньше всего. Поэтому он молчит, никоем образом не выказывая того, что слышит их слово. Но чем дальше заходит разговор, тем сложнее Хэлу оставаться безучастным. Он не вполне понимает всей сути спора, но основная мысль ему ясна. Асхильд делает что-то, что вредит ей, более того убивает ее. И делает она это по велению узурпатора. Этот ублюдок и после смерти продолжает издеваться над ней! Осознание этого причиняет ему боль, пробуждая в душе Вельсунга убаюканную на время ненависть к самому себе, за то, что позволил Ловдунгам так обращаться с его Исфюль. И Хэл уже не уверен, кого ненавидит больше, сдохшего узурпатора, его правящего ублюдка или самого себя.
- С вашего позволения, мы с кузеном поужинаем в моих покоях.
Погрузившись в свои мрачные мысли, Хайнрих не сразу понимает что произошло. И все же он покорно поднимается и следует за королевой, бросив обеспокоенный взгляд на жреца. Но тот не смотрит в их сторону, делая вид, что весьма увлечен поглощением своего ужина.
- Прости, что отвлекла тебя от трапезы.
- Пустяки, - отмахивается он от ее извинений, устраиваясь напротив ее за столом. – Ты же знаешь, мне куда приятней есть с тобой, чем во всей этой пестрой компании. Да и сказать по правде, еда оставляет желать лучшего. Но отдаю им должное, для тебя они устроили пир. На свой лад, но все же.
Он наполняет свой бокал вином, делая знак слугам, что они и сами справятся. Поклонившись, тем уходят, наконец, оставляя их в покое. Хорошо бы еще и одних, но две фрейлины королевы, подобно призракам, последовали за ним, мешая Хайнриху начать разговор о том, что в действительности происходит с Асхильд. Поэтому Хэлу ничего не остается, как ждать подходящего момента, развлекая трех женщин ничего не значащей болтовней и собственным обаянием.
- Сходим к курганам после ужина, прогуляемся перед сном? – тихо спрашивает кузина, пока ее фрейлины хихикают над очередной шуткой Хэла.
- Как пожелает моя королева, - тут же отзывается он, надеясь, что это и есть тот момент, которого он ждал для их разговора. Наверное, наивно с его стороны, ожидать, что он добьется успеха там, где всего с час назад потерпел поражение жрец Богов, но Хайнрих не будет знать покоя, если хотя бы не попытается выяснить всего происходящего с Асхильд и не убедит ее не вредить себе в угоду мертвым и живым.
- Сэр Хайнрих, а почему бы вам не сыграть нам на лютне? – спрашивает одна их фрейлин, слишком миловидная, чтобы годиться еще хоть на что-то, кроме как подносить ленты, и слишком легкомысленная, что бы держать свой язычок за коралловыми губками. – Ваше величество, уговорите вашего кузена сыграть для нас.
- Боюсь, леди, я не силен в сказаниях, а мелодии, принятые при дворе вряд ли будут достойны сих чертогов. К тому же я не привез с собой лютни. Оставим мои музыкальные упражнения до  возвращения в Эгдорас и отправимся на прогулку, желанную королеве.

Метель утихла. Тучи, весь день державшие небо в осаде, расступились, позволяя звездному свету достигать земли, серебря собою снежные шапки деревьев. Ночь опустилась на Асгард, укутывая его своим бархатным покрывалом. Но кое-где все еще продолжали гореть огни. Хэл нахмурился, услышав смех своих солдат. Просил же их вести себя потише. С другой стороны что с того, если его людям весело, даже в священном городе. Они вместе, в безопасности и живы. Учитывая, все произошедшее с ним и то, что еще могло ждать их впереди, неплохой повод для радости. И вряд ли Боги будут против.
Они шли с Асхильд по направлению к курганам. Девушка держал Хэла под руку, продолжая рассуждать о том, каков будет фасон ее нового платья, что она закажет портному, на обратном пути. Свежевыпавший снег хрустел под их ногами. И было так тихо и спокойно, что Хайнриху захотелось хотя бы на время забыть обо всех тревогах, забыть обо всем. И просто побыть с кузиной. С той, которую он так любит, что не мыслит и дня без их встречи. Но тревога гложет ему сердце, как голодная собака кость.
- Что происходит, Асхильд? – спрашивает он, воспользовавшись тем, что фрейлины наконец оставили их в покое, испросив разрешения вернуться в свои комнаты. Их длинные юбки тонули в снегу, мешая идти, а Вельсунг при всем желании не сумел бы помочь всем троим. – Я слышал твой разговор за столом. Прости, но я сидел достаточно близко, а Боги даровали мне острый слух. О каком запрете Эйрика шла речь? Почему… почему жрец сказал, что ты себя убиваешь? Это связано с твоим утренним приступом? Асхильд, не нужно делать из меня дурака! «Боги справляются с этим и без твоей помощи!» - Он не хотел повышать на нее голос, но ее упрямство и нежелание говорить не оставляло ему выбора. – Думаешь, я ничего не замечаю? Ты уже несколько месяцев сама не своя. Скрываешься ото всех, глотаешь какие-то отвары, но при этом продолжаешь уверять, что все отлично. Можешь дурачить их, но со мной не выйдет. Я хорошо тебя знаю. И признаться, думал, ты доверяешь мне чуточку больше.

+2

8

«Боги, простите эту идиотку» - прикладывая пальцы к переносице и попивая вино из серебряного кубка, мысленно просит Асхильд, ничем не выдавая своего раздражения. Играть на лютне в храме было почти так же неприлично, как мерзкое хихиканье этих девиц, которые ничуть не смущались ни святости места, ни того, что их госпожа в обители говорит полушепотом, не говоря уже о том, чтобы быть склонной к развлечениям, уместным при дворе. Теперь исполнительность этих девушек, взятых в свиту королевы по личной просьбе их отцов, кажется королеве не столь уж значимой. Куда важнее был тот факт, что они не чтили Богов и не проявляли должного уважения, что в обществе Асхильд было едва ли на самым тяжким из всех грехов. Известно, что репутацию королевы создает ее свита и теперь девушка понимала, что ей, возможно, стоит проявить большую осмотрительность в своем выборе, если только она хочет сохранить свой статус самой благочестивой женщины в стране.
- Вам стоит прислушаться к мнению сэра Хайнриха, леди, - коротко и сухо говорит Асхильд, прикасаясь салфеткой к губам, - И впредь понимать, какие развлечения уместны в обители Богов и уместны ли вообще, - лед в ее голосе различим весьма четко, а потому девушки притихают. Королева поднимается из-за стола и позволяет фрейлинам одеть ее к выходу в тихую зимнюю ночь, поистине волшебную, когда речь шла об Асгарде. Асхильд гуляла здесь еще будучи совсем ребенком и знала эти места не хуже, чем знала столицу и нередко эти прогулки становились единственным развлечением в месте, где было нечем заняться неусидчивому непослушному ребенку, каким всегда оставалась старшая принцесса Вельсунгов. Когда Хайнрих сопровождал ее, они, конечно, находили занятия повеселее, но даже тогда Асхильд знала, что нарушать покой обители и вести себя непочтительно нельзя, о чем сообщала и шумным старшим братьям, и не менее шумным младшим, которые и вовсе не понимали причины, по которым им надлежит вести себя послушно, тихо и так спокойно, как это только возможно для малышей 4-5 лет.
Теперь на улице они вдвоем, не считая фрейлин, что кутаются в свои плащи, едва не умоляя госпожу вернуться назад. От их шумной компании братьев, сестер, кузенов и кузин не осталось почти ничего и Асхильд чувствует, как сердце сжимается в ее груди от тоски и боли, которая не прошла даже спустя год и едва пройдет когда-нибудь. Она скучала по тем временам и все еще переживала смерть родных. И лишь глядя на Хэла и тех, кто остался, могла в полной мере оценить главное: они живы, а это значит, что еще ничего не кончено.
Хорошо расчищенная дорога от главного храма, ведущая к другим храмам и курганам заканчивается довольно скоро, сменяясь небольшой тропой, ощутимо занесенной снегом. Асхильд не жалуется, потому что сама попросилась на прогулку, но дорога вызывает у нее некоторые сложности, пусть и далекие от неразрешимых. Она выдыхает, когда фрейлины решают повернуть назад, еще какое-то время бредет вместе с Хэлом по щиколотку в снегу, но вскоре они вновь выходят на тропу, которую активно чистил кто-то из младших служителей, склонившихся теперь в поклоне перед гостями.
- Да благословят вас Боги, госпожа. Мы знали, что вы пожелаете посетить курганы, но не успели расчистить дорогу после окончания метели, - мужчина не поднимает глаз, но Асхильд одним прикосновением к его плечу и теплой улыбкой благодарит за заботу, продолжая путь, взяв Хайнриха за руку. Она, конечно же, знает, что он будет задавать вопросы, но девушке не нравится тон, в котором он начинает спрашивать ее о происходящем. Повышать голос на Асхильд было чревато и в прежние времена, что уж говорить теперь, когда она была королевой?
- Слишком непочтительные и дерзкие речи для того, кто не хочет оказаться в темнице за неуважение к своей королеве, - строго произносит Асхильд, глядя на Хайнриха, но надолго ее серьезного тона не хватает и она заливается смехом, яснее всего давая понять, что говорит это не всерьез, но тон брата в самом деле ей не нравится не потому что она королева и Хэл должен был соблюдать субординацию, а потому что он говорил с нею слишком жестко, не имея для того никаких причин. Ей это не нравилось. Ни раньше, ни, тем более, теперь.
- Не нужно говорить со мной так, чтобы что-то у меня узнать, достаточно просто спросить, - совершенно спокойно и вполне дружелюбно объясняет Асхильд, уверенная в том, что она может рассказать брату о происходящем. Он никогда не знал магии и никогда не увлекался даже теоретическими знаниями в этой области, но он поддерживал Асхильд в ее начинаниях и попытках обучиться и никогда не дразнил ее из-за этого, в отличие от его старших братьев, которые не были столь же милосердны и расположены к кузине. 
- Жрец в общем зале говорил о том, что я отказалась использовать магию, - это не было ни для кого из них новостью. Она всегда отказывалась, не желала заниматься и почитала колдовство за гнусное и подлое оружие – следствие чрезмерного общения с отцом и братьями. Но раньше это никогда ей не вредило, - Не просто отказалась, но и изготовила для себя зелье, которое полностью заблокировало все мои способности. Иногда видения все еще прорываются сквозь действие отвара, но это случается очень редко, - случилось на коронации, случилось совсем недавно, но за прошедшее время всего три или четыре раза. Ничего страшного, ничего тревожного. Без видений Асхильд даже было куда спокойнее, - Я сделала это после… После… Происшествия с Эйнаром, когда вопреки воле Эйрика сбежала в Уайтхилл, чтобы ему помочь. Королю доложили, что я использовала черную магию и пыталась навредить кронпринцу, из-за чего Эйрик разозлился и отдал меня под суд жрецов, - они все знали эту отвратительную историю и Хэл тоже, так что не было нужды рассказывать вновь. Никто не знал лишь о том, что Эйрик запретил невестке колдовать под страхом не суда, но смерти. Асхильд послушалась. Но вовсе не потому что этого желал король, а потому что она не хотела больше переживать того унижения, что уже пережила, боялась его и была убеждена в том, что супруг ушел недалеко от своего отца в своем варварском воспитании, отрицавшем всякую власть, кроме власти острого меча.
- Эйрик запретил мне колдовать из-за своих напрасных опасений, но, если честно, Хэл… - она тянет это в задумчивости, словно бы подбирая слова, поднимая подол, когда они подходят к кургану, - Это больше повод, чем причина. Я бы, конечно, ни за что не хотела бы, чтобы Эйнар сделал со мной то, что тогда попытался сделать его отец, но колдовство не близко мне. Будь я мужчиной, отдала бы предпочтение мечу, - она криво усмехается, жалея, что они прекратили тренировки с мечом после победы Ловдунгов, - И я не знаю, почему все это началось после того, как я стала блокировать магию. Возможно, жрец прав и Боги не благоволят этому решению. А может быть, магия, что скопилась во мне, играет со мной злые шутки. Как бы там ни было, весной вновь будут ходить купцы из Эль-Амида, куплю у них трав и сварю себе новых зелий, которые излечат и этот недуг тоже.

+2

9

Асхильд недовольна. Но не его вопросами, а тем тоном, которым он их задает. Вот только ее суровые слова, в купе с упоминанием темницы, лишь сильнее распаляют Хайнриха. Тревога за кузину и злость на собственную беспомощность и без того слишком гремучий коктейль, чтобы столь неосторожно добавлять в него еще и горечь, указывая Вельсунгу его место.
- Прошу меня простить, Ваше Величество, - произносит Хэл, нарочно выделяя два последних слова и глядя прямо перед собой, потому что даже взглянуть на Асхильд ему сейчас больно. – Я забылся, посчитав, что говорю с сестрой.
Ее смех режет ему слух, а дружелюбие с которым она заговаривает с ним вновь невольно смягчает. Хайнрих позволяет себе улыбнуться, но улыбка лишь скользнула по его губам, задержавшись лишь на мгновение, так и не коснувшись глаз.
- Ты стала скрытной, я уже не уверен, когда имею права что-то «просто спросить», - отвечает он, вздыхая. В его голосе не звучит ничего, кроме грусти. Тоска по тому будущему, которое у них могло быть, но уже не случиться, рвется наружу и Хэлу стоит немалого труда сдерживать ее. – Так о чем говорил жрец?
Вельсунг внимательно слушает ответ кузины, сопоставляя ее слова с тем, что уже слышал этим вечером от жреца и тем, чему становился свидетелем сам на протяжении этих месяцев. Не так уж много, а откровенного говоря, ровным счетом ничего не понимая в магии, Хайнрих, тем не менее, в отличие от прочих мужчин своего рода, относился к ней уважительно, с небольшой оговоркой. Сие искусство, по его мнению, было исключительно женским, а посему порочащим мужчину, реши он преуспеть в нем. 
- Я сделала это после… После… Происшествия с Эйнаром… из-за чего Эйрик разозлился и отдал меня под суд жрецов.
Хэл невольно напрягается при упоминании о том зверстве и унижение, которому подвергли Асхильд, отчасти и по его вине. Не уговори она его тогда помочь, ничего бы этого не было. Как не было бы и Эйнара. Но кузине втемяшилось в голову спасти мужа, а у Хайнриха не хватило твердости отказать ей в очередной причуде. «Боги, за что вы так караете меня? Чем я успел столь прогневать вас?» За прошедший год он столько раз задавал эти вопросы, что сбился со счета, а в ответ как обычно лишь божественное безмолвие.
- Колдовство не близко мне. Будь я мужчиной, отдала бы предпочтение мечу.
- Но это часть тебя, Асхильд. Вряд ли Богам это понравится, - возражает ей Хэл, стараясь отогнать не прошеные воспоминания, о тех днях, когда учил кузину фехтовать. Она не знает, но Асбьорн устроил ему жуткий разнос, узнав об их уроках. А так как досталось еще и Торбранду, Хайнриху пришлось выдержать экзекуцию еще и от отца. Он несколько недель не смел показаться им на глаза, но занятий с Асхильд не бросил. Теперь те минуты и часы, что они провели тогда вместе, были едва ли не самыми золотыми из его воспоминаний. Он бережно хранил их в своей памяти, сомневаясь, что когда-нибудь впредь сможет пополнить хоть одним мгновением счастья.
- Весной? – он останавливается, преграждая ей путь и беря обе ее замерзшие ладони в свои. – Судя по тому, что я слышал, так долго ты не протянешь. А судя по тому, что видел, склонен в это верить. Асхильд, я как никто знаю, насколько ты чиста. Как знаю и то, насколько твоя душа не лежит к магии. Но нельзя же отрицать часть себя в угоду жестокой… - с его губ рвется то, чего кузине лучше не слышать и он на мгновение умолкает, подбирая слова. – Жестокости Эйрика. Не уверен, что Боги одобрят подобное. Я не одобряю. Ты знаешь, для своей Исфюль этот безумец способен на многое, но не проси его безучастно смотреть на то, как ты себя убиваешь. Я не для того прожил этот год, чтобы потерять тебя, сестра.

+2

10

Асхильд знала, что Хэл будет волноваться. Конечно, будет. Он всегда переживал за нее, даже когда в этом не было никакой нужды, даже когда за ней присматривал кто-то другой. С самого детства, сколько она себя помнила, он был рядом, был ее защитником, утешителем, близким другом и горячо любимым братом. И, видят Боги, принцесса была благодарна ему от всей души, считая его одним из самых близких себе людей, от которых не следовало ничего скрывать. Но сейчас королеве кажется, что еще как следовало и, быть может, надлежало отказаться от прежних привычек ничего не утаивать от Хайнриха, даже если речь шла о вещах, о которых никому говорить вообще не следовало. Он не слышал ее. Он заботился о ее благополучии, о ее жизни, но ничего не желал слышать о страданиях иного толка, не понимая теперь, что Асхильд трудно было переживать все то, что она переживала с бесконечным числом видений и сомнительным даром к колдовству, который нет-нет, а появлялось желание использовать. Видят Боги, девушка с уважением относилась к магии и к тому факту, что эта магия была доступна членам ее семьи, но она никогда не вызывала в Асхильд ничего, кроме осторожного интереса в детстве и отторжения теперь, когда колдовство не сумело спасти ее отца, не братьев и их всех от того, что уже случилось. Она никогда и ни с кем не говорила об этом, потому что мать слишком скоро покинула замок, не узнав о тревогах дочери, а обсуждать это с кем-то из Ловдунгов казалось попросту нелепым, если не сказать больше – откровенно постыдным и неуместным. Стоило ли говорить об этом Хэлу? Асхильд не знала. По-правде говоря, она вообще предпочла бы это ни с кем и никогда не обсуждать. Некоторые решения девушка принимала без опоры на чье-либо мнение и следовала этим решениям даже если весь мир был против.
- Если Богам это не нравится, - на выдохе произносит девушка, отпуская ладони брата с тем, чтобы сделать несколько шагов вверх по кургану к месту, где горел огонь, который в самом деле не затухал даже в такую погоду, как сегодняшняя. Или, быть может, его нарочно разожгли к приезду важных гостей? Королеве хотелось бы верить, что нет, потому что чудеса, вопреки тому факту, что она и сама могла творить магию, впечатляли девушку почти так же сильно, как в детстве, - То пусть они сами мне об этом скажут, - вздернув подбородок, дерзко произнесла Асхильд, тут же ужаснувшись собственной наглости и непочтению к Богам. Мысленно она сразу же извинилась за то, что произнесла и неторопливо пошла вверх по тропе, думая о том, что впредь надлежит быть чуть более осторожной со словами, чтобы Боги не сочли это неуважением.
- Я не умру! – восклицает королева, взмахивая руками в недоумении. Что еще за вздор? От такого, конечно же, не умирают и ни один живущий на земле не способен был ее в этом убедить. Если Хайнрих знал хоть одного человека, который умер от того, что отказался практиковать магию, пусть назовет ей его, потому что Асхильд точно таких не знала. Она была уверена в том, что отсутствие практики в магическом искусстве и дальше продолжит ей вредить, но уж точно не убьет. Так не бывает.
- Ты же не думаешь и правда, что такая ерунда, как отсутствие магической практики способна меня убить, да? – она смотрит на Хэла предельно внимательно, сводя брови к переносице в недоумении и неудовольствии. Уж он-то точно не мог поверить в этот жреческий вздор, который болтали только, чтобы убедить Асхильд в том, что она поступает неправильно. А вот и нет, она в это не верит, теперь она уже не маленькая девочка и манипулировать ей так же, как это было раньше, не получится даже при наличии большого желания.
- О-о-о! – тянет королева и решительно возвращается за братом, берет его под руку и почти тащит вслед за собой на вершину кургана, - Прекрати драматизировать и верить каждому слову этих жрецов. Они просто тоже за меня переживают и поэтому так говорят. На самом деле, я не умру. Никто от такого не умирает, - в ее словах звучит вполне искренняя и глубокая убежденность в правдивости своих слов и Асхильд куда более увлечена теперь тем, чтобы забраться на верх кургана, к огню, что не так уж просто, потому что тропа скользит, а королева слишком слаба, чтобы слишком уж упорствовать в своем начинании. Наконец, они ступают на твердую почву вершины холма и девушка останавливается, чтобы отдышаться, а затем, едва не задерживает дыхание, видя полыхающее пламя, не такое большое, как было на коронации, но определенно куда более волшебное, потому что вокруг искрился снег, а огонь все равно горел и даже не думал затухать. Какое-то время Асхильд глядит на него во все глаза, а затем торопливо подходит и засовывает руку прямиком в пламя, тут же отдергивая ее, словно не веря по началу, что огонь настоящий.
- Жжется, - уверенно заявляет она, тем самым давая понять, что пламя ничуть не поддельное и в самом деле существует, Асхильд делает шаг назад и подносит руки вновь, силясь их согреть. Перчатки она забыла в храме и успела изрядно замерзнуть по пути до кургана.
- От магии один вред, - она говорит это так легко, будто они вели светскую беседу о самых будничных вещах, - Я видела ваше поражение и смерть отца и братьев, но ничего не смогла сделать. Я вышивала ваши рубашки защитными рунами, а почти никто не выжил. Я благословила войско на победу, а вы проиграли. И я почти каждую ночь видела смерть мужчин Вельсунгов, не в силах ничего изменить и даже просто прервать видения. Эти зелья решили все мои проблемы разом. Зачем мне мучиться от того, что причиняло мне вред и не приносило никакой пользы? Не будет больше никакой магии. Никогда, - она кивает головой и в глазах Асхильд отражаются всполохи пламени костра, о который она все еще греет руки. Опасные были слова для Асгарда и для кургана первочеловека. Колдовство почитали за величайший дар, а королева от него отказывалась. Пожалуй, не стоило разбрасываться такими словами здесь, но раз уж они начали этот разговор, следовало его закончить.
- Много людей живет без магии и ничего с ними до сих пор не случилось. Вот ты же нормальный. И я тоже хочу.

+2

11

«Капризная, упрямая девчонка, да помилует тебя Херьян!» вздыхает Хайнрих, слыша неподдельную уверенность в словах возлюбленной кузины. Она так уверена, что с ней ничего не случиться, что фактически бросает вызов Богам, призывая их самих сообщить ей о своем разочаровании тем фактом, что отказывается от магического дара. Хэл так поражен ее словами, что замирает на месте, в то время, как Асхильд высвобождает свои ладони из мужских пальцев и, обойдя его, продолжает путь к вершине. Вельсунг оборачивается, глядя ей вслед. Среди этого заснеженного великолепия она кажется ему донельзя хрупкой и от того ее слова еще более невероятны и дерзки. В их изрядно поредевшей семье подобные речи были присущи Хэлу. Асхильд же его сомнения и роптания неизменно расстраивали, ведь она свято верила в Шестерых и в их волю. Что же такое могло случиться, чтобы кузина позволила себе подобную дерзость? Неужели она так изменилась, а он этого даже не заметил?!
- Я не умру! – восклицает она, явно расценив его замешательство по-своему. Но ее слов, какими бы уверенными они не были, недостаточно, чтобы успокоить Хайнриха. Он никогда особо не доверял слову жрецов, считая, что говоря от имени Богов, они вполне способны озвучивать свое собственное мнение. В отличие от кузины, Хэл не верил в бескорыстие служителей храма. Но на этот раз все было иначе. – Ты же не думаешь и правда, что такая ерунда, как отсутствие магической практики способна меня убить, да?
- Нет, - качает он головой, все больше убеждаясь в том, что этот спор ему не выиграть. – Я думаю, что тебя может убить магия, что копиться внутри. Ты глотаешь отвары, но ведь она все равно внутри тебя и когда-нибудь дамба прорвется. Асхильд, послушай…
Но она ничего не желает слушать. Всплеснув руками, девушка возвращается за тем, чтобы взять его за руку и буквально потащить за собой на вершину кургана. Он давно не видел ее такой решительной. Но Боги, почему ей взбрело в голову стать такой именно теперь?! Асхильд, похоже, искренне верит, что магия не способна ее убить. И Хайнрих очень хочет довериться её словам, а не предупреждениям старика, что куда больше понимает в магии, чем Вельсунг когда либо сумеет понять. И именно это не дает мужчине просто отмахнуться от услышанного им сегодня за ужином.
Тропа становится более крутой и скользкой. Идущая впереди Асхильд то и дело оскальзывается, рискуя упасть. Несколько раз она буквально чудом остается на ногах и в роли этого «чуда» выступает Хайнрих, подхватывая кузину. Он предлагает ей пропустить его вперед, дабы помочь подняться, но девушка упрямо качает головой и продолжает карабкаться наверх. Их спор затихает, пока они не оказываются на вершине. Оба слишком увлечены, чтобы продолжать разговор. Она тем, чтобы оказаться у огня. Он тем, чтобы она не упала.
Наконец, их восхождение завершается. Хайнрих переводит дух, с тревогой глядя на свою королеву, но делая это украдкой, чтобы не вызвать очередного протеста с ее стороны. Асхильд, похоже, считает, что он слишком уж за нее беспокоиться. Но разве он может иначе, когда так любит ее. Настолько, что сумел переступить через собственную гордость и остаться рядом с ней. Настолько, что, ни взирая на то, что она жена другого, он все еще способен на что-то надеяться. Хотя его надежда сродни безумию.
Сердце в его груди пропускает удар, когда девушка подходит слишком близко к огню и сует в него руку. Похоже безумие это у них семейное. С его губ рвется предупреждение, но Хэл не решается его озвучить, опасаясь, что Асхильд в конечном итоге сочтет его занудой или, что куда хуже, разозлиться на него. К тому же кузина сама возобновляет, прерванный на время их восхождения, разговор о своем решении. И с каждым сказанным ею словом, он все больше понимает, что ее «обида» на магию, сродни его «обиды» на Богов. Магия не защитила тех, кого она любила, не принесла им победы.
Хайнрих мог бы ей возразить, вновь возобновив спор. Сказать, что его-то магия кузины защитила, иначе тем объяснить тот факт, что он вернулся к ней невредимым. Сказать, что в их поражении нет ее вины, просто удача в тот день была на стороне Ловдунгом. Но он понимает, что сколь неубедительными кажутся ему все его аргументы, она не захочет их даже слушать. Так же как и он не хочет слушать о воле Богов. Вот только она рисковала проиграть куда больше, чем Хэл.
- Много людей живет без магии и ничего с ними до сих пор не случилось. – продолжает Асхильд, грея руки у огня. – Вот ты же нормальный. И я тоже хочу.
- Что ты подразумеваешь под «нормальный»? – спрашивает он, привычным движением расстегивая фибулу на своей подбитым мехом плаще, дабы накинуть его на плечи сестры. – Ты совсем замерзла, Исфюль. – Хэлу безумно хочется обнять ее за плечи, прижать к себе и согреть своим собственным теплом, но он лишь плотнее кутает кузину в свой плащ и отступает на шаг. Он нежно скользит взглядом по ее профилю, после чего отводил глаза, обращая их к огню. Жаркое пламя, когда-то разожженное богами и даровавшее жизнь, тихонько гудит, втягивая в себя холодный воздух и выплевывая искры. Среди поблескивающего снега и ночного неба, усыпанного мириадами звезд, оно кажется Хайнриху огненным демоном, рвущимся на свободу из земельных глубин. Не смея взглянуть на Асхильд, он до рези в глазах вглядывается в алые всполохи, словно желая различить в них очертания чего-то живого.
А может огонь просто тянется к огню?
- Вильгерд и Анрэ планируют поднять юг под знамена Вельсунгов, - произнес Хэл, все еще не отводя взгляда от огня. Он никому этого не говорил. Каждое письмо от матери или зятя, что приходило для него в «Гремящий стакан» после прочтения сжигалось. В той же переписке с матерью и сестрами, что велась для дворца, не было ничего подозрительно. Скучная девичья болтовня, материнская забота, братское участие и сыновье почтение. Даже Асхильд он не решался озвучить их планы, опасаясь ее волновать. Но теперь, похоже выбора не осталось. Хайнрих надеялся, что их надежды хватит для того, чтобы вновь разжечь ее в кузине. – Как только сойдет снег, и дороги достаточно просохнут. Ловдунги выиграли битву, не войну. У тех, кто верен истинной династии еще есть надежда и ты, дочь Асбьорна Воителя, не должна ее терять. Да, Магнус не тот король, в котором сейчас нуждается Солин, но есть ты, Асхильд, и я. Мы вдвоем можем править. Вельсунги вновь взойдут на трон, - повернувшись к ней, Хэл в порыве обнял ее плечи, разворачивая кузину к себе лицом. – Ты будешь королевой, Асхильд. Моей королевой. Истинной королевой, а не залогом чьей-то власти и трофеем.
Мужские ладони обхватили лицо королевы, накрывая раскрасневшиеся щеки. Он видел, что она изумлена его словами, растеряна и напугана, но не находил того, чего хотел добиться своим откровением. Лишь проблеск надежды в нежном взгляде. Вот все, чего он хотел.
- Я понимаю, душа моя, ты напугана. Но у нас все получиться, Асхильд, я обещаю. Только верь мне. Я никогда тебя не подводил, разве нет?

+2

12

- Что такое дамба? – вместо того, чтобы слушать, спрашивает Асхильд, морщась от одного того факта, что какое-то слово ей незнакомо. Она не сильна была в хозяйственной терминологии, но иногда знала слова на общем языке, не вполне понимая их значения на солинском. Так или иначе, но вместо того, чтобы заставить сестру думать о собственном благополучии, Хайнрих в мгновение ока переключил ее на размышления о незнакомом слове и королева даже думать забыла о том, что ей угрожает какая-то там магия. Иногда, сам факт наличия оной у себя Асхильд считала каким-то глупым, но весьма изрядным преувеличением. Может быть, мать ошиблась, когда определяла у старшей дочери колдовство? Может быть, ее обучали просто за компанию? Может быть, все, что она якобы сделала было простым везением и не существовало никакого ее таланта к целительству, кроме самого банального в виде знания трав и назначений отваров? Вряд ли Хайнрих мог бы ей подсказать. Вряд ли вообще кто-то мог ей подсказать, потому что святая убежденность матери и верховного жреца убедила бы самые критичные умы в том, что бывшая принцесса и нынешняя королева владеет колдовством, которое действительно имело какое-то значение, значение большее, чем имела магия каждой женщины Солина, вышивавшей на рубашках защитные руны и поющей колыбельные на древнем наречии над своими малыми детьми.
- Что тебя не сотрясает от видений, тебе не нужно пить зелья, чтобы спрятать твою магию, тебя не подвергнут проверкам, если заподозрят в черной магии и ты не должен знать древнее наречие не хуже, чем солинский язык. И еще много всего, - она делает неопределенный жест рукой, но выражение лица Асхильд очень явно отражает ее истинное отношение ко всему этому. Магия кажется ей напрасной суетой, растратой времени и сил, проблемой, а никаким не даром и, тем более, не благословением Богов. Хотели бы ее благословить – дали бы родиться мужчиной и сложить голову на поле боя, а не заставляли терпеть все это. При отце, разумеется, ситуация была куда проще. Быть может, Асбьорн и не был в восторге от того факта, что его старшая дочь родилась колдуньей, но он, конечно же, никогда и не думал ей ничего запрещать и, тем более, никогда бы не одобрил, если бы Асхильд стала пить отвары, которые даже косвенно и ненамеренно ей вредили. С большой долей вероятности отец принудил бы ее в этой ситуации заняться колдовством, лишь бы Асхильд пришла в себя.
Но Асбьорна больше не было, он был властен над своей дочерью, не мог ей ничего советовать, приказывать или рекомендовать. Королева скучала. Безмерно. И где-то на задворках сознания ловила себя на по-детски гадкой мысли о том, что делает это в отместку отцу, который видит ее поступки и переживает за нее. За то, что бросил, за то, что снял этот чертов сапфир со своей шеи, за то, что не отступил, когда еще было можно, и не послушал ни одного предсказания, ни одного предупреждения, ни одного совета. Она страдала здесь из-за его глупых решений и хотела показать ему это, показать, как много боли ей причинили Ловдунги из-за его глупых решений, из-за его ошибок, из-за того, что он оставил ее одну так рано, хотя обещал, что будет рядом по меньшей мере до тех пор, пока не выдаст ее замуж, а еще лучше – не благословит своих внуков на долгую и славную жизнь.
- А теперь ты замерзнешь, - укоризненно качая головой, произносит Асхильд и тянет брата поближе к костру. Она знает, что просить его забрать плащ обратно бессмысленно, он все равно останется при своем и не даст сестре мерзнуть. Хэл всегда заботился о ней, сколько королева себя помнила и отчего-то сейчас это вызывало легкую тоску на сердце. Тоску по тем временам, когда он был рядом не потому что его назначили главой ее охраны, а потому что он сам этого хотел.
Асхильл молчит какое-то время, продолжая греть руки у огня. В морозной ночи Асгарда пахнет волшебством, а звездное небо лишь вторит ему, а потому королева не хочет прерывать тишины и умиротворения происходящего. Тем не менее, она очень внимательно слушает брата, когда тот начинает говорить, но в силу задумчивости и погруженности в собственные мысли, не сразу понимает, о чем идет речь. Девушке приходится несколько раз повторить про себя слова брата, чтобы глаза ее широко распахнулись и она воззрилась на него даже не в тревоге – в неподдельном ужасе, от которого кровь стыла в жилах. Королеве показалось, что она вот-вот лишится чувств, но близость Хайнриха этому помешала.
- Что?.. – ее голос дрожит как, быть может, никогда раньше не дрожал. Асхильд знает, что брат заплатит своей жизнью за одни мысли о таком, а он стоял здесь и говорил об этом вслух. Конечно, королева бы никогда и никому об этом не рассказала, конечно, она бы ни словом, ни делом не выдала кузена, но то, что он говорил было попросту немыслимо! Если кто-нибудь их сейчас слышал, если он говорил об этом кому-то еще, если письма были перехвачены, если его хоть на мгновение заподозрят в измене, его ждала неминуемая смерть и никакие мольбы Асхильд не смогли бы его от этого спасти. От мысли об этом у королевы начинают трястись руки, а желудок скручивает в тугой узел, доставляя вполне ощутимую физическую боль. Перед глазами тут же возникают картинки годовой давности, когда брата едва не казнили и она готова умолять Хайнриха отказаться от его затей, лишь бы он был жив. Она один раз уже выпросила ему жизнь, он желал для нее повторения этого кошмара?!
- Что ты говоришь, Хайнрих? Что ты говоришь? – она вглядывается ему в лицо, хмурясь и в глазах ее отражается весь ужас происходящего и слов брата. На самом деле Асхильд хочется кричать во все горло, но она шепчет эти слова, силясь образумить брата, потому что он сам не ведал, что болтал и как опасно это было. Боги, где его благоразумие? Зачем все это?
- За одни только мысли об этом тебя могут казнить, Хэл! – восклицает она, убирая его руки от своего лица. Он снова хотел оставить ее одну? Снова? Одного раза ему было мало? И ради чего? Ради короны? Ради самой Асхильд? Так разве она не была с ним рядом каждый день? Разве не делила с ним все его радости и горести? Какой королевой она станет и кем вообще будет, если позволит себе участвовать в подобном? Как он вообще смел завести такие разговоры здесь, на холме первочеловека под взорами Богов? Страх за брата мешается в Асхильд с возмущением, как если бы кузен намеренно наносил ей немыслимое оскорбление.
- Ты понимаешь, с кем ты говоришь об этом, Хэл?! – отчаяние сквозит в ее голосе и Асхильд даже не пытается его скрыть. Она не была довольна своим браком, не была счастлива в нем и не любила мужа, но клятвы, которые связывали ее с Эйнаром были для королевы неразрывными, покуда они оба живы и не в разводе, - Ты понимаешь, о чем ты меня просишь?! – нет, конечно, он не понимает. Для них всех она была замужем за сыном узурпатора, за ублюдком, которого она обязана была предать ради блага собственной династии. Но если Асхильд что-то и знала о своем долге, так это о том, что она не может, не имеет права замышлять против мужа, потому что это было против воли Богов и против чести королевы, как королевы и королевы, как человека, который свято чтил законы чести, честности и благородства.
- Я никогда не желала быть его женой, а свадьба с ним стала для меня погребальным костром. Я не люблю его и этот брак не принес мне счастья. Но я – его жена и королева Солина. И если стоя здесь, на холме первочеловека перед ликами Шестерых я соглашусь с твоим планом и буду замышлять против человека, что является мне мужем, я навеки окажусь проклята во всех мирах, всеми Богами и никогда не вымолю у них прощения. А даже если ты победишь и возьмешь меня в жены, кем я буду с поруганной честью женщины, которая испачкала руки в крови своего предыдущего мужа? Кем я буду перед людьми, перед Богами, перед тобой, но что важнее – перед самой собой, Хэл? – она всплескивает руками, потому что Асхильд кажется, что она объясняет ему очевидные вещи, о которых вообще не должно идти между ними речи. Никогда.
- Я умоляю тебя, брат. Умоляю не ради себя, но ради тебя, одумайся. Ты знаешь, что я никогда тебя не предам и хотя мысль о том, что ты собираешься сделать, будет сводить меня с ума каждый день, я не скажу о том, что здесь услышала никому, даже под пыткой. Но если тебя хотя бы заподозрят в поднятии мятежа, ни одна моя просьба Эйнару тебя не спасет, - она хватает кузена за руки в отчаянном жесте, стремясь убедить его в безумии озвученного, - Пожалуйста, пожалуйста, не рискуй собой. Я не хочу во второй раз видеть, как палач занесет топор над твоей шеей.

+2

13

Священный огонь потрескивал и шипел, подпитываемый какими-то подземными силами, ведомыми лишь Богам, да возможно, жрецам, раз уж именно они являлись посредниками между верой и людьми. Ночное небо на фоне пламени, то и дело выплевывающим в него снопы искр, казалось еще более темным и глубоким. И из этой невероятной глубины на землю смотрели звезды, тихонько мерцая, подобно сотням сапфиров, что так любила Асхильд. Их холодный свет впитывал в себя снег кургана, мешая его с жарким пламенем костра, словно из зависти к этим далеким, прекрасным светилам, мерцая втрое ярче. 
Волшебная ночь. Если Боги и обращают свой взор на сотворенный ими мир, так именно в такие ночи. И, безусловно, они заметят двух людей, стоящих теперь в самом центре Асгарда, на холме первочеловека. Людей, которых разлучили своей волей, но оставили вместе, словно не сумев решить до конца, хотят ли они их союза или нет. Жестокая пытка. Жестокие Боги.
И словно стремясь доказать, что она одна из самых верных и преданных последовательниц их воли, Асхильд так же была жестока к нему. Хайнрих тщетно вглядывался в глаза королевы, стремясь найти в них, не ободрение, нет, надежду. Хотя бы крупицу, искру веры в него, а не только в Богов. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее в нем крепло понимание, если она и верит ему, то не вернет в него. Мука этого понимания сравнилась бы теперь только с той болью, что причинил бы его плоти огонь, сделай Хэл шаг в костер. Мать, родные сестры, Ранхильд, даже Анрэ, еще год назад бывший сторонником Ловдунгов, верили в него, хотя он и не давал им никаких надежд относительно своего одобрения их планами.
- За одни только мысли об этом тебя могут казнить, Хэл!
Но только не Асхильд. Она боялась за него. Она его любила. Но не верила.
- Ты понимаешь, с кем ты говоришь об этом, Хэл? – слышать отчаяние в ее голосе невыносимо. Остается лишь надеяться, что оно связанно со страхом потерять его, ведь если мятеж разоблачат, Хайнрих знает, что его ждет, даже если он не даст согласия на свое участие, но не с волнением за мужа и свое нынешнее положение. Боги, еще год назад он бы и не подумал о подобном! Что же стало с ними теперь? Неужели он подозревает Асхильд в лояльности к тем, кто почти под корень истребил их династию, кто отнял у них все, включая будущее, которому уже не суждено случиться?
- С дочерью Асбьорна Воителя и Ранхильд Благословенной, с племянницей Торбранда Вельсунга - Хэл старается, чтобы его голос звучал как можно более твердо, хотя произношения имени погибшего отца и колит болью сердце. – С моей кузиной, моей… - он спотыкается на так и не сказанном признании, вовремя понимая, что озвучь он его теперь и будет только хуже. «Моей невестой» - Королевой, которую ни о чем не прошу. Разве что не терять надежду в свою семью. Что же до планов моей матери, то я не имею к ним отношения… - не в силах больше видеть смесь отчаяния, страха и возмущения на лице Асхильд, Хайнрих отворачивается, предпочитая смотреть на огонь. - Она так его любила. Вильгерд потеряла мужа, сыновей и внука. Ее боль сравнима разве что с болью твоей матери, Асхильд. И пусть она не обладает магией как Ранхильд, силы воли и боевого духа ей не занимать. Все, что у нее осталось, она будет защищать как истинная волчица, до последнего вздоха и капли крови. И даже мне, ее сыну, не убедить «Волчицу Юга» сменить лук на пяльцы. Поверь, я пытался.
Между ними встает ночь. Гул костра, хруст снега, шелест ветвей под порывом ветра. Над самыми их головами мелькнула чья-то тень. Тишину нарушил пронзительный птичий крик. Хэл смотрел на пламя, слушая кузину, но мыслями был не с ней. Он видел мать, раз за разом посылающую стрелы в мишень. Он вспоминал первое письмо, присланное ею в «Гремящий стакан». Какой же страх за родных охватил его тогда. В отправленном ей той же ночью ответе Хэл умолял ее не доверять Арнэ, усмирить свою боль и не затевать то, что ей не по силам. Но время шло. Письмо за письмом и постепенно Вельсунг проникся уверенностью матери. И вот она написала, что отсылает младших девочек к Идунн, дабы не рисковать и их жизнями. Она почти ничего не рассказывала ему о своих приготовлениях. Во-первых, если письмо перехватят, в нем не найдется ничего опасного, во-вторых, чем меньше он будет знать, тем меньшей будет его вина. Хайнрих не был согласен с таким решением Вильгерд, но спорить с ней подчас не решался даже отец, куда уж было тягаться сыну.
- Даже если ты победишь и возьмешь меня в жены, кем я буду с поруганной честью женщины, которая испачкала руки в крови своего предыдущего мужа? Кем я буду перед людьми, перед Богами, перед тобой, но что важнее – перед самой собой, Хэл?
Хайнрих прячет горькую улыбку, слушая ее слова. Кому как не ей знать, что для него она всегда была и останется самой чистотой. И всякого, кто осмелится утверждать обратное, он лично готов был разорвать на куски. Но разве его слова хоть что-то будут значить для нее теперь? Вельсунг знает, что «нет» и потому лишь вздыхает, вновь взглянув на королеву.
- Ты моя звезда. Всегда, – произносит он настолько тихо, что не уверен, услышала она его или слова поглотила ночь.
Когда же его руки оказываются в ее, он ощущает, как она дрожит. От холода ли или от страха за безумца, что готов отдать собственную жизнь ради одного единственного шанса быть с ней рядом. Не важно. Она дрожит и Хэл мягко притягивает кузину ближе, обнимая.
- Успокойся, Исфюль, - мужские губы осторожно касаются лба королевы. – Я обещал, что останусь с тобой. Обещал тебе и твоей матери, и готов повторить перед Богами, что всегда буду рядом с тобой, буду заботиться и оберегать тебя. Взамен же я прошу лишь не терять веры в меня и верить мне. Ведь для меня нет никого дороже, чем ты, Боги свидетели, Асхильд. Кому, как не им знать мое сердце. Им и тебе.
Какое-то время они так и стояли обнявшись. Прижимая к себе кузину, Хайнрих готов был поклясться, что чувствует как бьется ее сердце, несмотря на все те слои мехов, что были призваны уберечь королеву Солина от январской стужи. А может быть он слышал свое, свято веря в то, что два сердца бьются в унисон. И чтобы там не говорила кузина, Хэл склонен был считать, что сейчас Боги улыбаются, глядя на них из своих чертогов. Впервые за очень долгое время он верил, что пылкость его любви к Асхильд, не проклятье, но Благословение. И желать Вельсунг мог лишь одного. Чтобы эта ночь никогда не кончалась.
Но Асхильд нуждалась в отдыхе. Да и ему он не помешает.
- Идем, Исфюль, - позвал он ее, мягко отстраняясь и беря кузину за руку. – День был долгим. Поездка тебя утомила. Пора отдохнуть.
Хайнрих помог кузине спуститься с холма и проводил до отведенных для нее покоев. Две фрейлины, успевшие задремать в креслах в ожидании возвращения королевы, тут же встрепенулись, более всего спросонья напоминая всполошенных кошек. Доверив Асхильд их заботам и пожелав сладких снов, Вельсунг удалился к себе. Едва войдя отведенную ему комнату, он рухнул на кровать, рассчитывая сразу же оказаться в царстве снов. Но, то ли привратник сам зачаровался тамошними видениями и напрочь забыл о своих обязанностях, то ли Хайнриха Вельсунга в тамошних садах не ждали. В общем, сон не шел. После отчаянных попыток уснуть не увенчавшихся успехом, Хэл решил, что возможно еще одна прогулка, на этот раз в одиночестве, проветрит его голову настолько, чтобы оставить в ней лишь усталость минувшего дня и тогда сон все-таки сподобиться посетить и его скромную персону.
Выйдя на улицу, Хайнрих не стал задумываться куда именно идет, позволяя ногам несли его туда, куда они посчитают нужным. Вряд ли в Асгарде ему хоть что-то угрожает. Даже дурные мысли в священном городе считаются святотатством, что уж говорить об убийстве или его попытке. Погруженный в свои мысли об состоянии Асхильд, о том, что задумала его мать, да и ее мать тоже, Хэл и не заметил как оказался на ступенях центрального храма. «Такова ваша воля? Что ж, извольте» кивнул Вельсунг, толкнув массивную дверь и входя под своды обители Богов.

Отредактировано Heinrich Vǫlsung (2018-04-17 18:06:28)

+2

14

Тот день часто снился Асхильд. Она просыпалась в холодном поту и слезах, долго не могла успокоиться и главное – объяснить окружающим, что именно ее так пугало. Палач заносил меч над шеей брата, принцесса плакала и умоляла Эйрика его пощадить. И так много-много раз, каждый из которых был для нее пыткой хоть во сне, хоть наяву, потому что это были самые болезненные воспоминания из всех. Лишь когда Хэл появлялся на пороге ее комнаты живой, невредимый, а иногда даже веселый, Асхильд успокаивалась, убеждаясь в том, что это уже не сон, кузен рядом, он следует своему слову и не оставил ее. Но это все равно было тяжело. И королева даже мысли не допускала о том, что подобное когда-нибудь повторится. Она предпочла бы умереть сама, но не допустить этого и, Боги свидетели, Вельсунг знала, что будет защищать брата и молиться за его жизнь, даже если он в самом деле пойдет на то, о чем говорит, о чем смеет думать.
Быть может, в этом на самом деле был какой-то смысл. Быть может, именно этого от нее ждали Боги, отец и предки. Восстать против власти династии узурпаторов, позволить использовать свое имя, как знамя, которое водрузится над многими крепостями в стране, если Асхильд на это решится. Ее много раз пытались навести на эти мысли сторонники Вельсунгов при дворе, ее много раз желали и могли сделать символом. Принцесса, а теперь и королева никогда  с этим не соглашалась, не желая заливать Солин еще большим количеством крови, чем уже была пролита. Она верила в мир. Она верила в процветание своей страны. Быть может, слишком свято и наивно, но неизменно и всегда, пусть даже за эту веру ее и считали дурочкой. И потому она никогда не поддерживала устремления своего свекра в том, чтобы заботиться о благе армии, забывая о простом народе, устремления мужа во что бы то ни стало найти ее брата, игнорируя куда более насущные вопросы. Не могла она и теперь поддержать брата, потому то, о чем он говорил, не было локальным мятежом, или отдельной проблемой. Это могло перерасти в очередную гражданскую войну, это обязательно перерастет в нее, если так свершится, что слова Хэла не останутся просто словами. И потому, глядя на него, она испытывала только ужас, только непонимание, только недоумение и всеобъемлющую тревогу за жизнь Хайнриха. Он мог пострадать. И Асхильд не взялась бы сказать, что пугало ее больше – очередная гражданская война, на одной из которых она выросла, или угроза жизни брата, которого собственными руками спасла от плахи.
- Я верю тебе, как никому другому, ты же это знаешь, - прижимаясь к брату и зажмуривая глаза, произносит королева, трясясь как осиновый лист. Она даже при большом желании не могла бы объяснить Хэлу всей сути своих страхов, потому что передать как сильно Асхильд боялась за жизнь кузена, могли, разве что, сами Боги. Она верила в то, что он понимал это и никогда не стал бы рисковать и лишь это мыслью была спокойна. Теперь же, Хайнрих лишил ее заветного спокойствия, обрекая сестру на многочисленные, бесконечно длинные ночи в тревоге за его будущее, его жизнь и его судьбу, уже однажды вырванную из рук палача.
- Просто не делай ничего, что могло бы подвергнуть твою жизнь опасности, пожалуйста, Хэл, - просит она, с трудом сдерживая слезы, потому что знала, что они огорчат брата. Она утыкается ему в плечо и Асхильд хочется стоять так вечность, потому что пока она не отпустит кузена, он точно не натворит никаких глупостей. Быть может, именно эту роль отвели для нее Боги? Быть может, они желали, чтобы она хранила его жизнь, если ему самому не хватало выдержки и благоразумия?
Королева не противится, когда брат зовет ее идти обратно в храм. Но всю дорогу она проводит молча, поникшая и погруженная в свои мысли настолько, что даже вопросы фрейлин о мероприятиях перед сном остаются без ответа и Асхильд просто переодевают в ночную рубашку и укладывают в постель, слишком большую и непривычно жесткую. В храме довольно прохладно, да и королева продрогла до костей, а потому через четверть часа она просит принести ей второе одеяло и лишь под ним чувствует, что начинает согреваться. И все равно еще несколько часов королева проводит в своих тягостных размышлениях, глядя на колышущееся пламя свечи перед кроватью, до тех пор, пока оно не затухает, погружая комнату в темноту, а девушку в сон.
Асхильд с немыслимым трудом поднимают на рассвете, потому что ей кажется, что ломит каждую кость и само тело сопротивляется любым движениям. Голова кружится немыслимо, слабость такая сильная, что королеве сложно идти, губы ее необычайно бледны, а кожа отдает синевой, потому что быть еще белее ей уж точно некуда. Но она все равно идет на утренние ритуалы и послушно стоит час, или даже больше, прежде чем из носа начинает идти кровь. Асхильд прикладывает к лицу белоснежный платок, силясь остановить поток и излияния фрейлин с тем, чтобы не прерывать жрецов. Королева сосредотачивается на именах Херьяна, свято убежденная в том, что нет слов чудодейственнее и чище, но уже на девятом сознание начинает ее покидать, Асхильд пошатывается, а затем стремительно лишается чувств.
Она открывает глаза в отведенных ей покоях и жмурится от яркого света, потому что он ощутимо режет глаза. Королева силится поднять руку с тем, чтобы положить ее на лицо, но слабость такая, что никаких сил нет. Перед глазами мельтешат прислужницы храма, а строгое лицо местного жреца тут же настраивает Асхильд на всю серьезность ситуации.
- Пей, - говорит мужчина, поднося к губам девушки какой-то отвар и она послушно пьет, убежденная в том, что здесь ей нечего опасаться и никто не решится причинить ей вреда. А вот она со своей магией могла причинить массу вреда, если не будет держать себя в руках.
- Там у меня в сумке зеленая бутылочка. Подайте мне, - просит она, протягивая руку и жрец хватает сумку, небрежно вытряхивая все содержимое из бесконечного числа зелий. Он демонстративно швыряет бутыльки об пол и содержимое их тут же убирают прислужницы.
- Что, что вы делаете? – на явное возмущение у Асхильд не хватает никаких сил, но этих слов вполне достаточно. От обиды и отчаяния из глаз начинают литься слезы и королева даже безуспешно пытается подняться на кровати, чтобы возразить.
- Ты в обители Богов. И если уж ты сама не следуешь их слову, пытаясь себя убить, то наш долг – остановить это, во что бы то ни стало, - категорично отвечает мужчина и заставляет Асхильд выпить еще одно зелье, тут же давая запить ей чистой водой.
- Останешься здесь, пока все не решится. Завтра пошлю письмо в столицу о том, что ты задержишься в Асгарде, - это не вопрос и девушка не решается спорить, хотя на задворках разума бьются отрицание и категорическое несогласие. Она продолжает ронять слезы даже когда мужчина уходит и оставляет ее одну. Еще какое-то время королева размазывает слезы по щекам, а затем прислужницы уходят и внутрь забегают обеспокоенные фрейлины, пуская следом и Хэла, которого, как и всю свиту королевы, намеренно держали за дверьми комнаты.
- Хэл, - тихо зовет брата Асхильд и похлопывает по стоящему рядом креслу, не столь удобному, как в столице, но здесь все не блистало чрезмерным шиком, - Посиди со мной, пожалуйста, - просит королева, зная, что брат ей не откажет, - Они говорят, что я не поеду обратно в Эгдорас, пока… Пока не поправлюсь. Думаешь, это надолго? Думаешь, в столице заподозрят неладное?

+1

15

Его шаги гулко отдавались в пустом зале, эхом упирая где-то под сводами, едва различимого в ночных сумерках, потолка. Они отражались от стен, украшенных замысловатой резьбой, призванной рассказать каждому, кто захочет внимать им, истории о Богах. В детстве Хайнрих провел здесь столько времени, что знал каждую из них наизусть. Совсем маленьким его приводила сюда мать, потом влекла за собой Асхильд. Даже теперь, закрыв глаза, Вельсунг мог безошибочно перечислить все легенды, что изобразил резчик, позволив дереву петь хвалу смелости и мудрости Богов. 
Единственным источником света, да и тепла, в этот час в зале, обычно залитого светом, был огонь алтаря, отбрасывающий причудливые и в чем-то жутковатые тени на лики Шестерых, делая дерево почти живым. Невольно завороженный этой игрой теней, Хайнрих замер в центре зала, переводя взгляд от одного Бога к другому. Вот блик лег на благородное лицо Хирьяна, омрачив его суровостью, скользнул по прекрасному лику Ливид, даря улыбку, вспыхнул яростью в глазах Хамара и тенью скорби лег на чело Эйдинг. Оставил безучастным и надменным Билгьюра, как безучастно и надменно само море. На Файдинг же Хайнрих старался не смотреть, подозревая, что она-то сердита на него более остальных, ведь он желал ту, что была женой другого, и если о чем-то и возносил молитвы бессонными ночами, так об освобождении Асхильд от супружеских обетов.
Стряхнув с себя оцепенение, Вельсунг приблизился к алтарю, склоняясь в поклоне. От жаровни пыхнуло жаром, отгоняя от Хэла январский холод, словно заботливые объятия матери. Улыбнувшись этим мыслям, он вновь поднял взгляд на деревянные статуи Шестерых, что теперь, когда он стоял к ним так близко, возвышались над ним подобно взрослым над ребенком. Их величие внушало трепет, заставляя стыдиться тех обид, что вот уже год он взращивал в своей душе, точно цветы заботливый садовник.
«Я не самый преданный из ваших детей. И не самый покорный исполнитель ваших замыслов. Не знаю даже сам ли пришел сюда или на то была ваша воля. Благословлен ли я вами, как заверяет матушка, или проклят? Я молился вам всю свою жизнь, но вы оставались безмолвны. Произносил ваши имена, а они падали в пустоту. Но разве я утратил веру, сомневаясь в верности пути, что вы мне указали? Мои сомнения и есть моя вера. Вера в вас и надежда, что сохраняя безмолвие, вы все-таки слышите меня и не оставите своей защитой и милостью тех, кто мне дорог. Вера в то, что вы не отвернулись от нашей семьи. Не отвернулись от Солина. У меня так мало осталось, что нечего вам предложить в подношение к молитве. Моя жизнь принадлежит моей стране. Сердцем владеет Асхильд. Честь запятнана присягой, и я не смею предлагать ее вам. Осталась лишь душа и она ваша. Взамен же я умоляю о надежде. Для моей страны, моей династии. Для Асхильд и для меня». 
Тихий шаг и шорох одежд по каменному полу зала заставил Хайнриха оглянуться. В укутанной мраком дальней части зала было сложно что-либо рассмотреть. Но инстинкт подсказывал Вельсунгу, что ему не показалось, и кто-то скрывался от него в этой темноте.
- Кто здесь? – спросил Хэл у темноты.
- Всего лишь я, сын Торбранда, - отозвалась темнота голосом старого жреца. «И что старику не спится ночью?» - Ждал, что ты придешь, мальчик, - продолжал старик, выходя из своего, возможно невольного, укрытия. – Я не хотел мешать твоей молитве. Уверен, Боги довольны ею.
- Надеюсь, вы правы, - произнес Вельсунг, поклоном приветствуя жреца.
- Уж я-то точно доволен, раз ты внял моим советам, - улыбка исказила морщинистое лицо, делая его несколько гротескным. «Сколько же ему лет, помилуй Боги?» невольно пронеслось в голове Хэла. Сколько бы он не старался, не мог вспомнить этого старика молодым, ну или хотя бы зрелым. – В отличие от своей неразумно сестры. Эта девчонка упряма, как ослица.
- Осторожней, жрец, - тут же вскинулся Хайнрих, не собирающийся сносить дурного слова в адрес Асхильд даже из уст жреца. - Помни, о ком говоришь.
Но тот, отмахнувшись от его слов, точно от назойливой мухи, поманил мужчину за собой в ту самую темноту, из которой только что вышел. Там в нише у окна стояла небольшая деревянная скамья, на которую старик с явным облегчением и уселся, пригласив Хайнриха сделать тоже самое.
- Не сердись на мои слова, мальчик, - заговорил он, когда Хэл присел с ним рядом. – Они произнесены не со зла, а в тревоге. То, что задумала Асхильд не приведет ни к чему хорошему. Боги не одобряют ее решения, как и я. Уверен, что и ты тоже.
- Вы о ее нежелании пользоваться магией? – уточнил Вельсунг, прекрасно зная ответ и чувствуя как сердце в груди сбивается с ритма, пропуская удары.
- Да, - кивнул старик. – И предвкушая твой следующий вопрос, да, это может стоить ей жизни. И не только ей. Асхильд сейчас как плотно закрытый крышкой котелок на огне, того и гляди взорвется и ошпарит кипящим супом всех, кому не повезет оказаться рядом.
- Я пытался ее переубедить, но она меня не слушает, - вздохнул Хайнрих, запустив пальцы в свои волосы. Тревога за сестру, на время его молитвы усмиренная, вновь охватила лучника, сковывая сердце ледяными оковами страха за жизнь возлюбленной сестры, приводя его в отчаяние.
- Значит, нужно найти того, кого послушает.
- Асбьорн, к несчастью, мертв, - едва ли не простонал Хэл, лихорадочно перебирая в памяти всех, кто мог бы добиться успеха там, где он всего пару часов назад потерпел фиаско. Всему виной был приказ узурпатора. Мог ли его отменить приказ его сына? Будь Хайнрих в этом уверен, он бы уже теперь мчался в Эгдорас, дабы на коленях молить Эйнара отменить приказ отца. Но для Ловдунгов магия имела лишь один оттенок, тогда как для Вельсунгов она была радугой, а слепому никогда не понять зрячего. Он отметал одну кандидатуру за другой, опасаясь признаться себе самому, что единственной кто мог бы хоть что-то сделать, была Ранхильд. Его тетка в бегах и обратиться к ней за помощью означало подвергнуть ее жизнь опасности. Но выбирая между жизнью Асхильд и безопасностью Ранхильд…
- Ее мать, – пробормотал Хайнрих, обшаривая собственные карманы, в поисках зеркальца, подарка тетушки в их недавнюю встречу. – Если кто-то и сумеет, то только она.

Хайнрих проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. С трудом разлепив тяжелые от сна веки, он посмотрел на Анарда, едва узнавая его. Все тело болело, не желая подчинять и отзываясь протестом на каждое движение. Мышцы одеревенели, так что Хэлу не сразу удалось сесть.
Он так и уснул в Храме на той самой скамье, где говорил со жрецом. Солнце, прорываясь сквозь свинцовые тучи, лило свой свет в окна, освещая зал и статуи Богов, казавшиеся Хэлу вчера такими темными и таинственными, а от того живыми. Переведя свой взгляд со статуй на подчиненного, Вельсунг понял, что тот не просто так пытался до него добудиться. Тревога на лице, еще хранившем следы былой юности, была слишком явной и относилась явно не к тому, что сын покойного герцога Хеллстрем заночевал на лавке точно бродяга.
- Что с королевой? – спросил Хэл, тут же стряхивая с себя остатки сна.
Ответа он уже не слушает, бегом покидая храм. Ответ ему и не нужен. Хайнрих и так знает, что с сестрой, надеясь лишь, что не самое худшее. Анард что-то говорит ему, стараясь поспеть за начальством, но поскальзывается на льду. За спиной Хайнрих слышит его брань. Но даже не оборачивается, чтобы проверить, целы ли у парня кости.
Взбегая по ступеням, преодолевая по три зараз, Хайнрих буквально врывается в комнату кузины, едва не сбивая с них и ее саму, уже полностью готовую к выходу, и ее фрейлин.
- Прошу меня простить, - выдыхает он сбившемся от быстрого бега голосом, украдкой оглядывая Асхильд. Она бледна. Бледнее прежнего. Напомаженные губы скрывают синеву, но его не обманешь. Ей следовало бы оставаться в постели. А еще лучше перестать упрямиться и дать волю самой себе. Но Хэл не произносит этого вслух, он ничем не выдает, что видит ее состояние. - Не хотел, чтобы вы шли без меня, Ваше Величество, - улыбается он ей, пряча за этой непринужденностью собственную тревогу. Пряча от остальных. От Асхильд ему ее не спрятать. Даже пытаться не стоит.
Все время, проведенное ими в храме, Хайнрих не спускает с кузины глаз. Он стоит с ней рядом, готовый в любое мгновение подставить плечо, прекрасно зная, что сколько бы он не упрашивал, она и шага не сделает, пока Верховный Жрец не закончит утреннего восхваления Богов. Ему остается только быть рядом и молить Богов дать сил Асхильд и поторопить Ранхильд.
Да, он все-таки связался с ней, рассказал обо всем и попросил о помощи. Тетушка обещала приехать так быстро, как только сможет, но беда ее обещания была в том, что Хэл не мог хотя бы приблизительно сказать, где она теперь и сколько дней займет ее путь до Асгарда.
У Асхильд идет носом кровь. «Доигралась!» рычит он про себя, уже склоняясь к кузине, дабы предложить покинуть храм. Его предложение вызовет ее недовольство, но ему плевать. Нет ничего дороже ее жизни, а Боги… Они поймут, ведь она так верна им. Но не успевает он и слова сказать, как кузина оседает, теряя сознание. Успев подхватить ее на руки, Хайнрих выносит королеву из храма. Впереди него охрана прокладывает дорогу сквозь толпу, взволнованных случившемся, верующих.
Он не хочет оставлять ее одну, но жрецы выставляют его из комнаты, и Хэлу не остается ничего иного, как ждать под дверью и молиться о том, чтобы Боги не забирали у него ту единственную, для которой он все еще способен жить.
«Прекрасная Ливид, тебе ли не знать, во мне нет ничего чище, любви к ней. Каждая ее улыбка для меня бесценный дар. Каждый ласковый взгляд или слово подобен драгоценности, что я, как заправский скупердяй, запираю в ларцы свой памяти, любуясь ими лишь украдкой. И если я могу молить тебя и остальных еще хоть о чем-то, то лишь об одном. Не забирайте ее. Вручите ее жизнь мне, как я вручил вам свою душу. Позвольте быть с ней рядом и оберегать от всего, чтобы ей не угрожало. Она упряма, капризна и подчас невозможна, но я люблю ее такой и на все готов ради нее».
- Хайнрих, - рука жреца легла на его плечо, заставив вздрогнуть. Как видно заметив мольбу в его глазах, мужчина ободряюще улыбается Вельсунгу. – Вы можете зайти. Но не утомляйте ее. Я напишу в Эгдорас о том, что королева задержится в Асгарде на несколько дней… Надеюсь, ОНА успеет.
Хайнрих лишь кивает, не в силах произнести ни слова. Он провожает взглядом жреца и прислужниц, силясь выровнять дыхание, и успокоится, не желая расстраивать сестру. И лишь затем входит в комнату. Асхильд бледна, на ее щеках блестят дорожки слез, но она улыбается ему и Хэлу кажется, что восходит солнце. Он устраивается в кресле подле нее и берет кузину за руку, мягко касаясь губами холодной кожи.
- Это не важно, Асхильд. Эйнару мы все объясним после, – отвечает он на ее тревогу, стараясь, чтобы его голос звучал ласково и нежно. – Главное для тебя сейчас поправиться. Как же ты меня напугала, Исфюль.
Он хочет так много ей сказать. Признаться в том, что она без сомнения знает и в том, о чем не догадывается. Но суетящиеся неподалеку фрейлины не лучшая компания для подобных откровений, ведь он далеко не уверен, кому в большей степени служат эти девицы, своей королеве или королю, а может и еще кому-то. И потому он оставляет свои тайны при себе, занимая кузину праздной болтовней и рассказами из дома.

+2

16

Иногда, Асхильд ненавидела магию. Иногда, она ненавидела все ее проявления во всех возможных вариациях, даже в самых созерцательных и полезных людям. Иногда, королева ненавидела свою мать, которая передала ей эту магию со своей кровью и своего отца, который каким-то образом сумел уберечь большую часть своих сыновей от колдовской заразы, но не смог того же сделать для своей дочери. Иногда, ей казалось, что Боги наказывали ее за свершенные в прошлых жизнях деяния и тогда, девушка просила их о помощи и прощении так истово, как только могла, не понимая, что колдовство было ее даром, а вовсе не ее проклятием.
Она не хотела этому учиться, она не хотела познавать все грани своего таланта, она, привычно прилежная в учении, не хотела проводить время за изучением древнего наречия и даже близость старшего из кузенов и младших сестер не убеждала ее в том, что ей надлежит продолжить обучение. Вот почему Асхильд не понимала сути происходящих сейчас процессов. Вот почему, противилась им изо всех сил, ощущая, как ослабляют свое влияние последние капли выпитого уже слишком давно зелья. Королева думает о том, что может сварить новое, но почти тут же понимает, что никто ей этого не позволит. И она не знает, что будет дальше. Сможет ли не применять колдовство, усилием воли, убьет ли ее попытка, или случится что-то иное, ей совсем неподвластное. Асхильд не знает, чего ждать. И это пугает ее так сильно, что страх этот блестит крошечными льдинками слез в ее глазах.
- Мне не нравится лежать здесь, - жалуется она брату, не переставая говорить с ним и отвечать ему, потому что чувствует она себя неважно, но точно не настолько, чтобы лежать в постели по велению жреца и быть лишенной возможности достичь единства со своими Богами, - Давай хотя бы выйдем погулять ненадолго? Не будем далеко уходить от храма, - предлагает девушка, зная, что Хайнрих вряд ли решится ей отказать, но, вместе с тем, полагая, что даже если он согласится, их никуда не пустят. В отличие от кузена, местные жрецы не были склонны идти на поводу у Вельсунг, будь она хоть трижды королевой. Божественная Воля стояла для них многократно выше даже самой крепкой воли правителя и девушка знала это с тех самых пор, как родилась, потому что сама невольно стала участником конфликтов отца и духовенства и даже приняла участие в их разрешении. Отца теперь не было, а королевой был сама Асхильд, но в корне ничего не поменялось: жрецы здесь все еще были категоричны, но теперь королеве казалось, что еще и жестоки и несправедливы к ней, о чем в иное время, девушка и помыслить бы не могла, потому что считала такие мысли чудовищным святотатством.
- Здесь слишком мало света и постель жесткая, - поджимая губы, сообщает Асхильд кузену, хотя в иное время она не смеет жаловаться на местное убранство и при необходимости готова спать даже на полу, потому что понимает, где находится и с какой целью, что здесь значимо, а что не имеет никакого отношения к делу и вообще является неважным. Но сейчас королева против воли оказалась в стесненных обстоятельствах и сдержать порывы собственных капризов ей слишком тяжело. Да она и не пытается, потому что, среди прочего, испытывает банальную женскую скуку, будучи лишенной возможности даже поиграть с кузеном в какую-нибудь безобидную игру, хоть те же шахматы, - И комната маленькая, а людей много, - добавляет она, хмурясь и ерзая на кровати с тем, чтобы перевернуться на бок и закутаться в одеяло сильнее, потому что дрожь теперь пробирает до костей.
- Сколько мне здесь еще лежать? Пока я не состарюсь? И как мы узнаем, что я уже поправилась? А что если в столице подумают, что я сбежала, или замышляю дурное? – на самом деле, она не верит в то, что кто-то так подумает, потому что с точки зрения значительного большинства было глупо бежать, когда ты стала королевой Солина и тем самым, вернула фамилию своих предков на трон, которого они были безнравственно лишены. Но порой, отвлекаясь от суровой действительности и чувства долга, от своей честности и представлений о мнимом благородстве, Асхильд думает о том, что бежать было бы не такой уж и плохой идеей. Матушка была права и она в самом деле едва ли была худшей королевой из тех, что мог получить Солин, но девушка не хотела быть королевой и если бы ей это позволили, она была бы рада уехать куда-нибудь в теплый Офир и никогда больше не думать о том, что уже успело случиться и что еще произойдет с ее страной. Но мысли эти, конечно же, были пустыми. Асхильд чувствовала на себе путы долга и обязанностей перед Солином, его народом и собственной семьей гораздо яснее, чем ту боль, что сейчас зарождалась в центре груди, заставляя девушку болезненно морщиться в непонимании происходящего. И эти путы были неразрывными, потому что состояли из права ее крови, из единства с ее предками, из ее памяти о почившем отце и братьях.
- Хэл, - она протягивает к нему руку и с некоторым трудом поднимается на кровати, а затем силой заставляет себя на ней сесть, свесив ноги, - Не мог бы ты нас оставить, - силясь ослабить верх корсажа, просит девушка, вымучивая из себя улыбку с тем, чтобы кузен не волновался, но вместе с тем ощущая, как на лбу проступает испарина, а боль в груди превращается, скорее, в раскаленные угли. Фрейлина едва не подбегает к ней, помогая встать и, начиная, ослаблять шнуровку, что было бы неприличным делать даже при кузене. Едва дверь за ним закрывается, Асхильд делает глубокий вдох и медленный выдох, силясь успокоиться и не понимая сути происходящего с нею. Она было оборачивается к своей фрейлине, которая готова на все, чтобы помочь госпоже и как раз в это самое мгновение вспышка ярчайшего света озаряет комнату всего на долю секунды. Асхильд не уверена, видит ли она ее одна, потому что владеет колдовским зрением, или все прочие тоже узрели это проявление, но боль спадает, равно как и напряжение, принося слабость во всем теле из-за которой королеве приходится вновь сесть на кровать.
- Ваше Величество, Вы в порядке? – вопрошает у нее придворная дама, самая старшая из всех, что была в ее свите. Асхильд знала, что она обо всем доносит вдовствующей королеве, или кому-то из Ловдунгов, но оставила ее при себе из жалости. В детстве она пережила какую-то страшную болезнь, которая уродством осталась на ее шее, плечах, спине и груди, лишь немного задев лицо у подбородка. После этого замуж ее никто брать не пожелал, а отец предпочел закрыть глаза на существование изуродованной дочери и лишь у королевы Ингрид она нашла свое пристанище, благодаря умению к вышивке поразительной красоты. Этот ее навык успела оценить уже и сама Асхильд, но сейчас занимало ее вовсе не желание предложить фрейлине вместе заняться вышивкой. Королева смотрела на лицо своей придворной дамы и понимала, что на нем нет ни единого следа от шрамов, даже той малой части, что некогда задела подбородок.
- Хельга, ваше лицо, - тянет Асхильд, не в силах объяснить происходящее, и лишь оттого хмурясь. Она тянется к подносу, в котором наиболее явственно можно различить собственное отражение и дает придворной даме рассмотреть себя. Она, мнится, не верит своим глазам и девушка не верит тоже. Ей с огромным трудом удается сдержать радость в присутствии королевы, но едва она оказывается за дверью, щебетание ее превращается в слезы радости и хвастовство, восторг и неподдельную радость, что вызывает на губах Асхильд улыбку, которой она и встречает Хэла, вновь ложась на кровати в силах побороть свою слабость.
- Подай мне воды, пожалуйста, брат, - тихо просит она и выпивает сразу два кубка, чувствуя жажду, как если бы огонь, что горел в груди всего несколько минут назад. Едва она заканчивает и вновь ложится на кровати, желая попросить Хайнриха ей почитать, фрейлина врывается в комнату без спроса, падает на колени, заливаясь слезами, и целует руки королевы, заставляя ее ощущать явное смущение.
- Госпожа, это все вы, это все ваш дар, ваше колдовство… Простите, что считала вас ведьмой как… Как… Королеву Ранхильд – Вашу мать и ее предков, - Асхильд кажется, что ее ударили по лицу, но она сдерживает гнев, терпеливо улыбается, зная, что женщина никогда не сказала бы того, что сказала, если бы не ее состояние, - Шрамы по всей коже зажили, благословите Боги Вас и Ваши целящие руки, - она продолжает рыдать и не поднимается с пола. Эту неловкую сцену застает жрец, вошедший внутрь. Он теряется всего на мгновение, а затем ставит перед Асхильд на столик две склянки.
- Близнецы барона Хвитра больны. Никто не в силах помочь, ни один окрестный лекарь, ни их местный жрец. Говорят, слишком молод, - он потирает бороду, а затем бросает на столик распечатанное письмо от того самого барона, - Йон просит о помощи. Он получит ее от своей королевы, или она так и будет изображать мученицу в угоду собственной глупости? – мужчина смотрит на Асхильд прищурившись и она гордо вздергивает подбородок, возмущенная этой провокацией. Любой жрец Асгарда мог помочь. Любой. Можно было даже послать послушника и он бы справился. Зачем он делал это? Зачем испытывал ее?
- Так пошлите жреца, - коротко отвечает Асхильд, пока ее фрейлина заканчивает причитания и радостная, абсолютно счастливая покидает комнату.
- Богам это неугодно. Богам угодно, чтобы поехала и помогла королева, - отвечает мужчина и указывает на зелья, - Восстанавливающее и укрепляющее. Будешь чувствовать себя заново родившейся до завтрашнего вечера, по меньшей мере. Пока я решу, что с тобой делать, - его колючий взгляд заставляет Асхильд вновь сесть на постели и тяжело выдохнуть. Она знает, что не может приказывать жрецам, а сама не может допустить смерти детей. Какая из нее выйдет королева, если она не поедет помочь своим подданным?
- Или дети умрут. Так бывает. Такова Их воля. Кто мы, чтобы ее оспаривать?

+2

17

Дни тянутся за днями, а Асхильд все еще остается в постели. Жрицы категоричны в своем «лечении» и Хайнрих отчасти согласен с ними, если бы не причитания кузины, обращенные к нему. Вельсунг как может, учитывая скудный ресурс Асгарда, скрашивает для нее это вынужденное «заключение», и разделяет его с ней, отлучаясь лишь по ее распоряжению. Хэл знает, что чтобы понравиться, королеве достаточно лишь проявить благоразумие за место упрямства.
Магия точит ее изнутри, но Асхильд упрямо не желает нарушить запрет отданный, давно ставшего прахом, поддонком. Каким образом ему удалось получить над ней такую власть, что даже после смерти он продолжает ее мучить? Видя бледное лицо сестры, лихорадочный блеск ее глаз, синие губы, растягивающиеся в улыбке, дабы подбодрить его, Хайнрих ничего так отчетливо и ярко не чувствует, как ненависть к Ловдунгам, мертвым и живым. А еще сожаление о том, что он не колдун. Оказавшись в Асгарде, Вельсунг все чаще вспоминает Реджину и их поход. Ту тварь, что обитает в Эгдораском лесу. Тогда жрица сказала, что будь он колдуном, то смог бы подчинить чудовище себе. И сейчас Хэл желал бы этой власти, потому что уверен, что у творения его предков-жрецов достанет силы уничтожить династию узурпатора под корень, освободив их всех.
Но в нем нет силы иной, кроме человеческой и все, что он может теперь, это оберегать кузин, безучастно одобряя действия своей матери и тетки. Сколько было мужчин в их семье, но это не избавило жен и матерей от участи принять меч и знамя. Ими движет скорбь и боль потери, а также любовь и страх за тех, кто все еще жив. Магнус все еще мальчишка, прятаться за материнскую юбку ему все еще по возрасту, в отличие от Хайнриха. Мать, сестры и кузина, все они защищают его, в то время как это он клялся защищать и оберегать их. Но они все клялись. Все до единого мужчин в его семье, а остался только он, неспособный даже убедить кузину не убивать себя из-за слов узурпатора и собственного упрямства.
Асхильд просит его выйти, и Хэл подчиняется. Он не уйдет далеко, если только жрец не известит его о прибытии королевы Ранхильд. Сколько еще дней потребуется тетушке, чтобы добраться до Асгарда, дабы вразумить свою старшую дочь. В глубине души Вельсунг не слишком-то верит в успех данного средства, но упорно гонит прочь собственные сомнения. Ему достаточно и других. Да и отчаяние не лучший советчик. А потому, опускаясь на лавку недалеко от дверей в покои Асхильд, Хайнрих вновь возносит молитву Богам, умоляя их поторопить Ранхильд и даровать ей дар убеждения, а ее дочери сил и смирения перед лицом матери. Для себя он уже ничего не просит. Не смеет просить. Ведь за те дни, что они провели здесь, в своих молитвах он отдал Богам все, что у него было, оставив в своем сердце лишь любовь к кузине.
Из комнаты выходит служанка и просит Хайнриха вновь зайти. На ее лице играет улыбка, слишком радостная и довольная для подобного места и болезни королевы. Проводив ее удивленным взглядом, он входит в комнату и пораженный замирает на пороге. Асхильд уже не в постели. Она полностью одела к путешествию и столь свежа и прекрасна, словно и не было всех дней болезни. Оглянувшись на его шаги, кузина бросается ему на шею, коротко целуя в губы. Хайнрих обнимает ее, но он слишком ошарашен столь резким изменением в ней, чтобы отвечать или спрашивать.
- Все хорошо, Хэл, - улыбается Асхильд, прижимаясь к его груди и гладя по щеке. – Я поправилась, видишь? И мы можем уехать.
- В Эгдорас? – спрашивает он, все еще не веря своим глазам и чувствуя, как сердце сжимается от тоски и ревности, что им придется вернуться в столицу, где его Исфюль вновь окажется подле мужа.
- Нет, - качает она головой и вдруг смеется. И смех этот столь чист и ласков, что Вельсунгу и самому хочется смеяться с ней. – Увези меня куда-нибудь. Я поеду, куда скажешь…
- Хайнрих… - голос жрицы врывается в его сознание, возвращая в реальность. Хлопая глазами, точно филин, лучник оглядывается, какое-то время не в полнее понимая, где находится, и что произошло. – Тебе нужен отдых, сын Торбранда. Но отдохнешь ты не теперь.
Он так устал, неотлучно находясь подле кузины и тревожась за нее, что уснул, едва оставшись один. И сон, что послали ему Боги, был столь же сладок, сколь горьким оказалось пробуждение. Опустившись рядом с ним на лавку, жрец молча сидит какое-то время, словно давая Хэлу справиться с эмоциями, окончательно стряхнув с себя сонное наваждение. Ах, если бы этот сон оказался вещим. Если бы сумел обернуться реальностью, в то время как реальность стала бы, лишь кошмарным сном. Пустые надежды.
- Она приехала? – спрашивает он у жреца, отгоняя прочь все иные чувства, кроме желания исцеления Асхильд.
- Нет, – коротко отвечает старик.
Дверь, ведущая в комнату Асхильд, распахивается, выпуская спешащую куда-то фрейлину. Женщина пробегает мимо мужчин, закрывая лицо ладонями и не вымолвив ни слова. Встревоженный подобным поведением, обычно тихой и степенной, Хельги, Хайнрих спешит вернуться к кузине и застает ее все такой же бледной, но улыбающейся. Она просит подать ей воды и, утолив жажду, возвращается в постель.
- Что это с Хельгой? – спрашивает Хэл, но ответа получить не успевает, так как женщина вновь врывается в комнату и, заливаясь слезами, падает на колени подле Асхильд. Вельсунг делает шаг вперед, дабы поднять, явно обезумевшую фрейлину на ноги, но изумленно замирает, увидев ее заплаканное, но при этом светящееся счастьем лицо. Лицо, что прежде было изуродовано настолько, что смотреть на женщину без сострадания и жалости не было сил, теперь сияло красотой и юностью. И судя по тому, что он слышал, в том была заслуга кузины. Ее целящих рук. Хэл переводит вопросительный взгляд на Асхильд, но та выглядит столь же изумленной столь и смущенной.
- Хельга, дорогая, прошу вас, успокойтесь, - произносит Хайнрих, все-таки подходя к женщине и беря ее за плечи, с тем, чтобы поднять с пола. Но она лишь мотает головой, не желая подниматься, заливаясь рыданиями.
Всю эту неловкую сцену взглядом окидывает жрец, на мгновение замерев в дверях. Появление служителя Богов несколько приводит Хельгу в чувство. Она все-таки позволяет Вельсунгу поднять ее с пола и проводить до дверей. Усадив женщину на лавку, Хэл вновь просит ее успокоиться и когда она, все еще давясь рыданиями, кивает, возвращается в комнату сестры, в буквальном смысле натыкаясь на напряжение, что успевает воцариться между Асхильд и жрецом. Провожая Хельгу, Хайнрих слышал о болезни детей барона Хвитра и краем уха уловил слова жреца о том, что если им не поможет королева, то не поможет никто. Но судя по всему, Асхильд и теперь продолжала упрямиться, не желая давать волю своей магии, даже зная, что где-то умирают дети, даже видя счастье на лице своей служанки.
- Или дети умрут. Так бывает. Такова Их воля. Кто мы, чтобы ее оспаривать?
С этими словами жрец покидает комнату, бросив лишь взгляд на Хэла, которого тот не замечает, давно уже опустив глаза долу. Он не верит своим глазам, как не верит и ушам. Что случилось с его доброй, ласковой и нежной кузиной? Та Асхильд, которую он любит, стремилась помогать своим поданным. Она бы не осталась безучастна к судьбе детей. Она бы не лежала в постели, тогда как Боги требовали от нее действовать, даровав ей возможность исцелять. Или обезображенное лицо служанки ценнее умирающих детей, что на него она изволила потратить магию, в то время как теперь оставалась безучастна?
- Не узнаю тебя, Исфиль, - говорит Хэл, садясь в кресло и беря в руки книгу, которую читал ей. Он и не думает озвучивать ей своей возмущение или убеждать в том, что она должна поехать. Она должна! Но Асхильд и без того взвалила на свои плечи слишком много ответственности, нужной и не нужной, чтобы он сам добавлял в эту ношу хоть крупицу. Поймав на себе ее вопросительный взгляд, Вельсунг пожимает плечами. – Все эти дни ты жалуешься, что тебе надоело лежать здесь. Что тебе душно и скучно. Но когда тебе предоставляется шанс покинуть эту «клетку», вдруг упрямишься. Помниться, когда мы таскали с кухни пирожные в замке твоего отца, ты была более находчивой.
Давая ей возможность обдумать сказанное, Хайнрих листает книгу, словно ища тот фрагмент, на котором они остановились, всем своим видом давая понять любимой упрямице, что ни в коем случае не намерен настаивать и к чему-то ее принуждать. Его слова, лишь предложение, возможность взглянуть на ситуацию по-другому.
- Почему бы нам, действительно, не нанести визит барону? – продолжает он вновь, проводя пальцем по линии между страницами, найдя нужную главу. - Это будет уместно, и позволит нам хоть ненадолго выбраться за пределы четырех стен и присмотра жрецов. Не можешь им помочь, так окажешь поддержку. Барон не слишком-то обласкан при дворе, так что визит к нему королевы в столь суровом испытании уже будет сродни благословению. Уверен, что кухня в его замке лучше, чем пресная пища жрецов. Да и постель куда как удобней.

+2

18

Асхильд устала. Асхильд больно. Асхильд хочет, чтобы все это закончилось.
В такие мгновения она особенно остро ощущает потребность очнуться от этого бесконечного ночного кошмара, который просто не мог быть реальностью, потому что ее отец был непобедим, потому что Ловдунги были ублюдками и мятежниками, потому что она бы скорее выбросилась из башни, чем позволила кому-то из этих дикарей притронуться к ней хоть пальцем и тем более – взять в жены. Сейчас королева щипает себя за запястье с такой силой, что нет сомнений – останутся синяки. Она глупо моргает большими серыми глазами и чуть дышит, слыша слова брата сквозь пелену и желая спросить его «Хэл, когда же это закончится?». Она часто задавала ему этот вопрос на никчемных занятиях по брейвайнскому языку и по древнему наречию. Она часто задавала этот вопрос, когда старшие братья заигрывались в саду, а ее с собой не брали, она часто задавала этот вопрос и сотни других вопросов брату, потому что он был взрослым и сильным, он знал, как ей помочь и для этого даже не обязательно было ничего говорить маме, или папе. И сейчас Асхильд открывает рот, чтобы снова спросить Хэла об этом. Когда закончится этот ночной кошмар и они вернутся в замок, чтобы танцевать на пиру и играть в кости, хотя отец был категорически против участия в таком развлечении своих дочерей. Но Вельсунг одергивает себя очень быстро: она знает, что нельзя спрашивать брата о подобном, потому что ему ничем не лучше, чем ей самой. Нельзя спрашивать брата о подобном, потому что ему тоже плохо. Нельзя спрашивать брата о подобном, потому что ее отец был мертв, ее мать была в бегах, а от ее правильного поведения зависели теперь жизни ее сестер и ее кузенов. И Асхильд не хотела сделать что-то неправильно, не хотела подвергнуть опасности Хайнриха, не хотела бередить его раны и заставлять напрасно тревожиться. Она уже взрослая. Она королева. Она позаботится и о нем, и о самой себе, потому что иного выбора у нее не было. Если не ради благополучия их династии, то ради благополучия их страны и памяти отца, который хотел бы, чтобы его дочь была достойна его имени и всех великих королей, которые носили фамилию Вельсунг.
- Ты тоже винишь меня? – вдруг спрашивает Асхильд, переводя взгляд на Хэла. Она не ждет ответа и тут же добавляет, - Я тоже, - девушка кивает головой и больше всего на свете желает, чтобы их разговор на этом закончился, брат взялся за книгу и продолжил чтение любимых историй королевы, изображая из себя любящего кузена, которым он и являлся, но который теперь, как и все, желал, чтобы Асхильд сделала что-то, чего она сама делать не то, чтобы не желала. Не могла. В буквальном смысле.
- Это случайно вышло, понимаешь, Хэл? Ты понимаешь? – она наклоняется, сидя на кровати, и заглядывает кузену в лицо, желая, чтобы он подтвердил, что понимает, что знает – ее сердце не очерствело, ее упрямство не было бесконечным. Она просто не знала, как это выходит и выйдет ли снова. Она просто не знала, что станет с нею за этот поступок. Она не знала, запрет ли Эйнар ее в подземелье, или вообще сожжет на костре за такую помощь. Не знала и никак не могла на это повлиять, потому что, увы, не осознавала своей власти и своей силы. Асхильд казалось, что она вообще ничего не осознавала с тех пор, как пришла весть о падении отца, а она даже не смогла побывать на его погребальном обряде.
- Даже если мы поедем, даже если я захочу, у меня может ничего не выйти. А если выйдет, то об этом узнают, - она усмехается, - Об этом итак узнают из-за Хельги. Что будет? Что скажут при дворе? Как отреагируют Ловдунги и как мне вообще с этим считаться, если Боги требуют от меня, чтобы я занималась колдовством, а их ставленники в лице новой королевской семьи, чтобы нет? – она прикусывает язык, потому что говорит не то, что должна. Своими словами Асхильд слишком явно обозначает, что она не считает волю Эйрика провидением Богов, как не считает таковой и волю Эйнара, и любого другого Ловдунга. А весь Солин знал, что для Асхильд не было ничего выше воли Богов. Следовательно, запрет этот был пустышкой. И королева руководствовалась только одним мотивом: своим собственным страхом.
Осознание этого захлестывает девушку целиком и почти мгновенно. Ей кажется, что на нее вылили ведро ледяной воды. Вельсунг так долго храбрилась, так долго делала вид, что она со всем справляется, что теперь этот очевидный остальным, но совершенно скрытый для самой королевы факт, поражает ее до глубины души. Асхильд закрывает глаза и не продолжает, потому что ком встает в горле и она хочет остаться одна, но понимает, что Хайнрих-то все видел с самого начала. Потому что слишком хорошо ее знал.
- Прикажи готовить коней, - глухо заключает девушка, - И скажи фрейлинам – пусть подадут воду, чтобы я умылась, - девушка все еще чувствует себя дурно, а потому она протягивает руку к склянке с зельем и выпивает ее залпом. Не останавливаясь, пьет вторую, а затем запивает водой. Какое-то время уходит на то, чтобы посидеть на краю кровати, но затем Вельсунг чувствует, что ей стало легче.
Она почти не шевелится, позволяя фрейлинам, что теперь смотрят на нее с благоговейным трепетом, готовить ее к отъезду. Асхильд кажутся лишними украшения, кажутся лишними чересчур замысловатые прически, но она вспоминает мать, которая даже в дни поражения отца выглядела так, будто ничто ее не тревожило. Что ж, в том состояла обязанность королевы. И Асхильд ее принимала, пусть даже она и желала бы больше всего на свете и дальше оставаться любимой принцессой при своем отце, а не королевой при муже, которого она чуралась и с которым, при иных обстоятельствах, вообще не желала бы никогда познакомиться.
- Все готово, моя госпожа, - Хельга кланяется так низко, что Асхильд чувствует себя неловко, но не говорит ни слова. Она поправляет большую брошь, что держит подбитый мехом плащ и сапфировый венец – подарок дяди Дэйрона на коронацию, что кажется теперь неуместным и отдает жестокой насмешкой над горем барона. Впрочем, королева полагает, что всегда сможет избавиться от всех лишних атрибутов своей несуществующей власти на месте. А теперь она лишь торопливо идет по коридорам, скользя взглядом по склоняющимся перед нею жрецам и послушникам.
- Холодно, - говорит королева, глядя на Хайнриха и натягивает на руки перчатки. Хельга теперь не отходит от нее ни на шаг и, едва королева занимает свое место на коне, поправляет ей подол плаща и предлагает свою муфту. Она, мнится, теперь готова отдать Асхильд абсолютно все и девушке это не нравится. Вместо того, чтобы наслаждаться услужливостью придворной дамы, королева передает ей в руки письмо, наспех написанное во время сборов и приказывает отправить в столицу немедленно. Пусть лучше Эйнар узнает о происходящем от него, чем его шпионы приукрасят и додумают ничем не примечательную правду.
- Долго ехать до барона? – едва их отряд выходит на дорогу, интересуется у брата королева, накрывая волосы капюшоном, - Надеюсь, что мы успеем. Надеюсь, у меня получится им помочь.

+2

19

- ...Понимаешь, Хэл?
Хайнрих молча, кивает, давая понять взволнованной кузине, что понимает, о чем она говорит. Магия всегда была для Асхильд в большей мере наказанием, чем даром. Занятия ее тяготили сестру, а практика и вовсе приводила в ужас. Особенно теперь, после унижений, которым ее подверг узурпатор. Хэл тихо скрипнул зубами, не смея позволить себе более явного выражения собственного бессилия. Можно было сколько угодно убеждать себя, что тогда его не было в столице, что даже окажись он там, Асхильд не позволила бы ему вмешаться, потому что это могло стоить ему жизни. Пустые отговорки. Единственное, что имело значение, что он в который раз не сумел защитить кузину. Все остальное лишь попытки оправданий, а оправдывать себя в подобном Вельсунг не собирался.
Асхильд засыпает его вопросами, ответы на которые, если Хэл будет откровенен, вряд ли понравятся королеве. Да, безусловно, Хайнрих уверен, что у кузины получиться спасти детей барона. И не только потому, что так считают жрецы, а им в их семье принято верить, и не потому, что магия из Асхильд теперь, после стольких месяцев сдерживания, похоже, бьет через край, а потому, что у его сестры доброе сердце не чуждое состраданию, и оно направит магию королевы в нужное русло. Да, без сомнения, случай с Хельгой утаить не удастся. Слишком уж явен результат. Как говорится, на лицо. Исцеление детей же, по мнению Вельсунга, и утаивать не стоило. Сделать из своей фрейлины красотку – каприз, в то время как жизни детей твоего подданного, да еще и не обласканного двором, иное дело. При нужной подаче данный поступок королевы укрепит любовь к ней народа, послужив еще одним напоминанием Солину, что Вельсунги и теперь не забывают о своей стране и о людях, что в ней живут. И ни один Ловдунг, в том числе и Эйнар, не сможет ничего с этим поделать, потому что если станет известно, что король наказал супругу за благое дело (а каковым еще может быть спасение умирающих детей?), люди решат, что их король тиран и ему плевать на них. Неудачное подспорье для только взошедшего на трон, учитывая, как свежа еще память о свергнутой династии и о том, что нынешний король не был таковым рожден.
- На все воля Богов, Ваше Величество, - произносит Хэл, откладывая в сторону книгу. Он все еще не намерен ни на чем настаивать и убеждать сестру, как ей надлежит поступать. Кому, как не Вельсунгу знать, насколько Асхильд упряма, если мысль достаточно крепко обоснуется в ее очаровательной головке. И, разумеется, ему известно, что для кузины нет ничего и никого превыше Богов. Уж это то она им всем наглядно доказала бросив вызов даже своему отцу, когда тот попытался урезонить жрецов. И Хайнрих готов был дать голову на отсечение, что и теперь его Исфиль изберет волю Богов, а не Ловдунгов.
Он ждет ее решения, откровенно любуясь своей королевой и наслаждаясь ее словами. Опасными, бесспорно, но такими желанными из ее уст, что желание их могло быть лишь признание. Но на подобное Хэл не смеет надеяться, во всяком случае, не теперь, а потому смакует наслаждение от этих слов, как дорогое вино. 
- Все будет исполнено, моя королева, - он поднимается на ноги и кланяется Асхильд, но прежде чем идти распоряжаться о лошадях и прочем, Хайнрих подходит ближе к сидящей на постели кузине и мягко целует ее в лоб. – Я горжусь тобой, - произносит он тихо, ласково проводя по светлым волосам ладонью.
Когда Вельсунг выходит из комнаты, его тут же встречает вопросительный взгляд младшего жреца и ожидающей тут же Хельги. Они обрывают свой тихий разговор и в ожидании слова Хэла, смотрят на него.
- Леди Хельга распорядитесь, чтобы ее величеству подали воду для омовения и помогите ей собраться в дорогу. Королева желает нанести визит барону Хвитру.
Лицо, что были обращены к нему, озаряются улыбками. Хельга откровенно улыбается, младший жрец позволяет себе лишь дрогнувшие в намете уголки губ, но, так или иначе, Хэл знает, что все они одобряют решение Асхильд. Фрейлина убегает исполнять свои обязанности, жрец спешит отчитаться перед своим наставником, а Хайнрих направляется в конюшню. Он знает, что Асхильд пожелает проделать весь путь верхом, и настоит на своем, даже если брату это и не нравиться. Ему это действительно не нравиться, учитывая насколько королева слаба, да и погода не радует, но его Исфиль и без того уже проявила характер и благоразумие, так что Хайнрих готов позволить ей этот каприз, не споря о его последствиях.
Вельсунг сам седлает коней для себя и Асхильд, предварительно отобрав небольшой отряд для сопровождения. Они бы и одни добрались до владений барона, но королева не может путешествовать, и уж тем более совершать визиты, без эскорта. Он берет лишь самых лучших и тех, кому доверяет. Остальным надлежало остаться в Асгарде и дожидаться распоряжений.
- Значит, едете, - в хриплом голосе жреца слышно одобрение. Оно же отражается в его ясных глазах, слишком молодых для столь морщинистого лица. – Ты молодец, сын Торбранда.
- Я не причем, - пожимает плечами Хэл, подтягивая сбрую своего коня. – Это решение королевы.
- Без сомнений, - кивает жрец, и возле его глаз, кажется, становиться еще больше морщин, когда он улыбается.

- До владений барона три часа пути, и, надеюсь, мы успеем добраться до метели, - отвечает Хайнрих на вопрос Асхильд, с тревогой бросая взгляд на восток, где стремительно темнело небо. Хорошо, что им предстоит путь на запад. – Все будет хорошо, Исфиль, - ободряет он ее, улыбаясь. – Уверен, ты справишься.

Отредактировано Heinrich Vǫlsung (2018-09-10 08:37:46)

+2


Вы здесь » Jus sanguinis » Прошлое » Руны вторят истово: ждать беды, и твердят настойчиво день за днем.