Дорогие участники и гости форума! Мы рады приветствовать вас на проекте «Право Крови», посвященном мистике в антураже средневековья.
Сюжет нашего форума повествует о жизни в трех средневековых королевствах, объединенных некогда в военный и политический союз против угрозы с юга. С течением времени узы, связывающие королевства воедино ослабевали, правители все больше уходили в заботу о нуждах собственных государств, забывая о том, что заставило их предшественников объединить страны в одно целое. Но время для заключения новых договоров пришло, короли готовы к подтвердить прежние договоренности. Или это лишь очередная политическая игра за власть, силу и влияние на континенте? Покажет время. А до тех пор, мир коварства, жестокости, меча и магии ждет своих новых героев. Героев, в чьих руках окажется будущее Офира, Солина и Брейвайна.

Вверх Вниз

Jus sanguinis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Jus sanguinis » Настоящее » The colour of magic


The colour of magic

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

The colour of magic
Ведьмы обладали статусом, подобным тому, какой в других культурах придавался монашкам, сборщикам налогов и ассенизаторам. Ну то есть их уважали, иногда ими восхищались, в общем и целом им рукоплескали за то, что они делают дело, которое, если мыслить логически, должно быть сделано, но всем было слегка неуютно в их компании.

♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦

ноябрь 1212 ❖ Эгдорас ❖ Sheila Sjá, Philippe Blois

https://media.giphy.com/media/10ylJdRB9fSoEg/giphy.gif

На коронацию в языческий и наполненный магией Солин приглашена делегация известного своей религиозной нетерпимостью Брейвайна. Нет, в самом деле, что могло пойти не так?

+1

2

Их встречали не хуже выгребной ямы, предназначенной для сброса гниющего отстоя и дерьма – молчаливым презрением и неприкрытой злостью во взгляде. Единобожники. Тираны. Деспоты. Завоеватели. Агрессоры. У них было слишком много имен, но не одно не произносилось вслух. Напудренные своими богами, они шествовали по чужой земле с не менее выразительным лицом, чем глазеющая на них орава немытых городских лиц – отвращение было взаимным. Стиснутые челюсти… Скачущие желваки…  Напряжением разило за версту. Еще немного – неосторожное действие со стороны диковинных гостей – и казалось, что толпа вот-вот начнет улюлюкать и кидаться камнями. Это не выступление, не смутный сон, не напускное бредом видение. Ос-то-рож-но. Не играйся в войну, глупец. Начищенные забрало. Породистые скакуны. Сталь ловила на себе солнечные отсветы, слепя, вынуждая сглотнуть.
                Помедлишь и поранишься от простого созерцания.                     Жизнь на острие.
Голоса прошлого истошно пели в голове, подтаскивая ком тошноты к глотке.
                                                                                                      В душах разжигалось пламя.
                                                                                                                            «Такое нам не нужно!».
         Бойся живых.
Протяни руку – просто прикажи – и Брейвайн опустеет на десяток голов.
                    Лишится будущего.                         Сила на их стороне.
                                                                                                  Человеческая жизнь хрупка.
                                                  Дешевое, но захватывающее зрелище.
                                      Народ такое любит.
Тихий вздох невольно сорвался с губ, плавя всплывающие в сознании видения. Стоя подле окна Шейла наблюдала развернувшеюся пред собой картину с толикой безразличия – всего лишь смертные люди. Реальность куда более скучна. Не важно, как твой бог восхвалим – ты остаешься смертным. Воочию созерцать такое откровенное безумие – прибытие во враждебную страну – было… Волнующе. Не более. Сколько нужно унций отваги, чтобы решиться на такое изощренное самоубийство? Сколько нужно глупости, чтобы чувствовать себя здесь в безопасности? Дети лета в поприще льдов и ветров. И кто мог бы подумать, что прошлое – всего лишь колесо, что из раза в раз будет совершать один и тот же оборот? Когда-нибудь им вновь придется объединиться… Шаг ли это навстречу к повторению или насмешка всевышних?
Когда нам стало мало Богов для одобрения правления длани человеческой над другими смертными? – слова таяли в тихих, шаркающих шагах, вторя им беззвучным эхом. Говорить лишь одними губами – хорошая привычка, когда ты живешь среди врагов. Ничего не поменялось. Дом рыжей – их дом – лишь сильнее погряз в змеях и клинках. Но даже змеи бывают полезны... Всякий яд спасение в руках знающего.
                                                                      Осталось лишь найти того, кто ведает…
                                     Сущий пустяк…
Ступень за ступенью. Извилистые сколы вдоль стен напоминали переплетение линий бытия на людских ладонях – никогда не знаешь, где они свернут, где надломятся. Где появится новое слабое место. Вести по ним пальцами было глупой, но приятной привычкой. Идти на ощупь. Точно абсолютно слепая. Будто в беспрекословной мгле. Словно нет другого выбора. Осторожно. Медленно. Торопиться было некуда… Сейчас они, скорее всего, спешивались с лошадей. Чеканили шаг по коридорам. Вооруженные. Встречаемые встревоженными взглядами и лоснящимися, неискренними улыбками собравшихся вельмож. Пожеланиями здравия. Пустыми вопросами о сложности дороги. Политика – всего лишь желчь с уст умирающего. Многолюдно и затхло. Ей – одной из пленниц этих стен в лоне врагов – достаточно взглянуть издалека. Увидеть своими глазами…
                                                        Чужих правителей.
                                   Чужих богов.
                                                                                     Чужие жизни.
              И не важно, найдется ли в этом развлечении спасение от уныния.
                                                              Не важно….
Время скоротечно. Сознание – скованно. Предчувствие не обмануло. Как бы ты не был честолюбив – власть обязывает склониться. Ниже. Еще ниже. Еще... Так, чтобы занесенная секира без промедления отсекла голову с плеч. Чужими богами. Чужой правящей рукой. Лизоблюды и ублюдки. Стервятники подле помирающих волов. Но так ли последние безжизненны, как кажутся в глазах крылатых? Подол жадно лижет застланный грязью пол, расцветая бурым туманом по белому полотну. Словно нет другого выбора. Осторожно. Медленно. Следуя тенью. Вслушиваясь в непонятный говор – не учить брейвайнский было плохой идеей. Не менее удачной, чем семенить следом. Записка в ладони жжется углем. Рука к руке. Мягко. Плавно. Заключая скрюченный клок бумаги в чужую хватку. Только так можно вернуть себе свободу сознания. Только так можно позволить себе остановиться, чтобы начать смотреть издалека на продолжение своего вещего сна.
«Последние врата ждут впереди. Остановись».

Отредактировано Sheila Sjá (2018-01-25 23:07:58)

+2

3

Солин давно уже считался союзником. Это было странно, по-настоящему странно, в стране, где король одной рукой благословляет храмовников на священную войну против еретиков, и одновременно протягивает другую язычникам. Может быть, и существовал в этом союзе какой-нибудь особый смысл, смысл, залегающий так глубоко, что взглядом до него не доберешься, но пока что он не приносил никакой ощутимой пользы. Если не считать пользой мир на северных границах, но позволить себе такой наивный взгляд на вещи могли разве что простолюдины. Ну и Луи, который пытался удержаться, балансируя на тонкой грани между добрососедством  и неприкрытой ненавистью к колдовству, которую и полагается демонстрировать главе церкви.
Приглашение на коронацию нового короля Солина стало едва ли не ярчайшим камнем в короне всего этого абсурда. Брейвайн признавал притязания нового короля, но что за смысл в так называемой коронации, если она проходит без благословления истинным богом и церковью? Признать власть, не признанную Единым - разве не то же самое, что открыто выступить против него? Безумие. И все же брат решил, что союзники на земле важнее тех, что на небе, и принял приглашение.
Они ехали по улицам города, и встречали их так, как будто в его стены они вступали по трупам его жителей. Молчанием, презрением, но больше всего страхом. Солинцы, недавно пережившие борьбу за престол, может быть, не понимали, но точно чувствовали, что столько вооруженных людей в их городе не могут стать хорошим началом долгого и счастливого мира. Людей, которые прибыли с юга. Людей, которым могут быть интересны лучшие земли их страны. Людей, которые сначала жгли их идолов, а потом принялись за колдунов. О нет, солинцам не с чего было бросать цветы под ноги гостям, совершенно не с чего, Филипп хорошо понимал их. Но не сочувствовал. Любая беда, уже постигшая их, любая из тех, которые ожидали их в будущем, была карой за их слепоту и упрямство, за нежелание признать Единого.
Конечно, герцог не пытался донести свои мысли на этот счет до обитателей выстуженного слишком ранними по меркам Брейвайна морозами, дворца. В первые дни своего пребывания здесь он вообще большей частью молчал. Говорил брат, говорила Марго, он же все время был неподалеку, слушал, смотрел, запоминал. Если этой поездки нельзя было избежать, необходимо было хотя бы извлечь из нее всю возможную пользу. На этот раз Филипп сопровождал королеву и, пока какие-то очередные придворные дамы занимали ее светской беседой, развлекал себя тем, что мысленно составлял план осады этого города. Не для дела, просто занимая свое время. Может быть, именно поэтому легкие шаги за спиной услышал всего за несколько мгновений до того, как его руки коснулись чужие пальцы, оставляя в ладони клочок исписанной бумаги. Филипп успел только подать знак одному из своих людей и получить ответный: за королевой теперь было кому присмотреть. Сам он пошел вслед за передавшей послание женщиной - сначала не слишком быстро, стараясь не привлекать к себе внимание, на ходу читая записку - затем, только завернув за ближайший угол - с твердым намерением догнать.
Даже солинские ведьмы не умеют растворяться в тумане и исчезать бесследно. Он настиг ее не сразу, но погоня не была слишком долгой.
- Стой! - положил ей на плечо руку, заставляя остановиться и развернуться. - Кто ты такая?
Была бы высокородной дамой, получиться могло бы неловко, но ведь высокородные не играют в такие игры, не так ли? Им положено сидеть у окна и вышивать, молиться за отцов, мужей и братьев, а не передавать тайные послания сомнительного содержания иностранцам.
- Кто написал это? - он говорил на общем, на языке, на котором были написаны эти несколько странных слов, говорил тихо, не позволяя ни намеку на угрозу просочиться в его голос. Так при дворе не шутят, тем более, с неизвестными. Чем бы это ни было, оно должно было быть чем-то важным, а маршал обязан был понять. - Последние врата? Что это значит?

+2

4

Раз. Два. Три.
                                                                                                    Раз. Два. Три.
                                    Раз. Два. Три.
Они шагали в ритме вальса. Танец на расстоянии. Одинокий и совсем непривлекательный – реверс от искомого. Она и ее преследователь. Будущее и прошлое. Жаждущий смерти – всегда настигает ее. Так сложилось издавна. Так было и сейчас – не ведая, он коснулся самого знамени Эйдинг, облаченного в плоть и кровь, обернув к себе лик того мира. Последняя дверь всегда рядом. Хрупкое плечо в тисках хватки. Птичьи косточки: Шейла почти слышит, как собственноручно ломается под лопающимися струнами уединения. Арфа без голоса. Пустой, никому не нужный инструмент, припорошенный пылью. Она не дама высших кровей, но так просто коснуться... Уста невольно складываются в напряженную линию – это неправильно. Так же, как и ее скомканная записка в чужой ладони.
                                Волосы решетят лицо, пряча взгляд из-под ресниц за сенью горящих волн.
         Рыбий взор сквозь чужие глаза – в никуда.                                       Здесь никого нет.
А его глаза цвета апатита.                                                            Обман
Мое имя вам что-то даст, милорд? – зябкие пальцы сплетаются змеями с чужими, грузно сбрасывая с собственного плеча в коротком жесте. Хватка обращается в ничто. Будто персты никогда и не соприкасались. Никогда... Горячо. Обжигающе. Лед звонко трескается под языками пламени. Совсем как напускное перемирие между Солином и Брейвайном. Когда он обрастет мясом? Когда станет чем-то более существенным, чем просто слова? – Ведь слова – всего лишь слова… Что мешает обмануть кого-то и обмануться самому? Можете называть меня жрицей Эйдинг.
Замершие у ступеней лестницы. Шелестящие перепутанными ветвями шепота. Они вызывали куда больше вопросов, чем рокот настигнувших угроз и обвинений в глазах смотрящего. Заставишь меня тлеть, единобожник? Таких легко принять за любовников, если не знать, кто скрывается за тенями: простолюдинка и принц. Ирония судьбы – мешать злато и грязь. – Вы нравитесь богам больше, когда думаете о том, что говорите. Что делаете. Но если вы продолжите думать, что все это игра… – подол платья мягко шуршит, когда Шей делает шаг назад, вступая на ступень. Другую. Вырастая над представшим прямо перед лицом мужчиной, словно желая отгородиться, будто изнывая от жажды уберечь своих богов – восхвалить. Возвысить над чужой верой. Над чужими укладами и порядками. – Вас заберет смерть, Ваше Высочество. Вы же и сами прекрасно об этом знаете, да?
                                                                                                                                                Зябко.
                                  Солин всегда был непреклонен в своей теплоте.
Правда, что в ваших землях мечтают обратить в пепел таких, как я? – блеклая улыбка закладывается в углы губ, замирая в неопределенной эмоции. Видящая споро крутится на пятках, разворачиваясь, осторожно пробираясь вверх по лестнице, прислушиваясь – следует ли он по пятам. Следует. Пусть и не на ощупь, как она. Пусть и не испытывая трудностей. Лестницы – злой рок полузрячей. – Вы не боитесь, что ваша пропажа встревожит других?
Замок полон глаз и ушей. Везде отпечатки чужих следов. Чужого присутствия. Они все смотрят.
                                                                                                     Смотрят.
                             Смотрят.
                                                                                                                                              Смотрят.
Монотонный камень стен сменяется пазлами закрытых дверей. Комнаты придворных дам. Других жриц. Комнаты для отдыха. Ладонь мягко толкает тяжелую дверь, отделанную литыми декоративными деталями. Библиотека встречает привычной тишиной и мягким кивком смотрителя, привычно занятым просмотром только себе доступных бумаг. Список фолиантов. Список книг, которые нужно переписать. Истлевшие, плесневелые страницы, требующие замены. Знания, что доступны только ему. Оставаться с врагами наедине…
                                                                                    Я не настолько отважна, как вы, милорд.
Расскажите о своем боге и я отвечу на ваш вопрос. Но только один.

Отредактировано Sheila Sjá (2018-01-28 20:12:02)

+2

5

По правде сказать, Филипп только начал привыкать к местным особенностям, и национальная солинская привычка отвечать вопросом на вопрос иногда выбивала из колеи. И правда, что ему даст имя? Кроме возможности обращаться по имени, а не "эй ты". Да, верно, можно обмануть, назвать чужое, но для такой цели вполне подошло бы любое. А многословные и туманные ответы, которые и ответами-то не были, на самый простой вопрос напоминали о балах, которые устраивали при дворе и жеманном флирте из-под вычурной маски: "Ах, милорд, неужто больше нет других имен? Что значит имя?" - и далее по тексту этой набившей оскомину пьески какого-то посредственного уличного драматурга, которая, надо сказать, с завидным постоянством заставляла дам рыдать в финале. Похоже на то, что бродячие театры со своим стандартным репертуаром заезжают и на север.
Зато такой ответ дал время подготовиться, и после того, как женщина назвала проклятое имя демона, не сплюнуть за плечо. Жрица... Говорила бы уж проще - ведьма. Ну нет, произносить такие имена значило навлекать на себя гнев Единого.
- Тогда буду звать тебя Сесиль.
Имя ей, похоже, не понравилось, и это, а еще то, что слишком просто было принять за угрозу, заставило Филиппа усмехнуться. До этого момента он вовсе не считал все происходящее игрой. Предупреждением - возможно, попыткой запугать - весьма вероятно, но не чьей-то дурной шуткой. Хотел разобраться, для этого, собственно, и пошел за девицей следом, но именно теперь все начинало слишком напоминать игру. Пусть и с очень высокими ставками и соперником, который отчего-то решил глухо надвинуть на лицо капюшон. А судя по тому, что продолжала вещать рыжая - к капюшону еще и коса прилагалась. Тьху, ведьма! Сейчас как накаркает... Конечно, маршал получше многих знал, что смерть его заберет. Безо всяких там "если". Об этом регулярно напоминали священники, а еще лучше напоминала об этом война. Но не сейчас, слишком рано. Он скрестил пальцы, отгоняя от себя проклятие, и тут же опомнился. Не хватало еще показывать этим язычникам то, что они могли принять за страх. Девица теперь стояла на несколько ступеней выше, так что Филипп, глядя на нее снизу вверх приподнял бровь.
- Она послала тебя передать, что зайдет ко мне вечером? Извини, я рассчитываю найти даму поинтереснее.
Новый вопрос. О, герцогу было, что на него ответить - может, не слишком дипломатичное, но ведь он и не переговоры ведет - только вот незнакомка и не думала ждать экскурса в практическое демоноборчество, и просто ушла. Филипп тоже собирался плюнуть на всю эту чертовщину и вернуться к остальным, но неожиданно понял, что опять следует за ней. Нехорошо, очень плохо. Рука непроизвольно легла на подаренный матерью еще в детстве и всегда висящий на шее под одеждой образок. Святой Лотарь, покровитель воинов и непримиримый борец против... Против таких, как эта, против таких, как вся эта страна. Филипп слишком живо представил себе выражение лица святого, узнай тот, что он добровольно пришел в стан врага и отнюдь не с очистительным огнем, а с миром и дарами их языческому королю. И более того, идет узкими темными коридорами неизвестно куда за ведьмой, которая только что пообещала ему смерть. Едва ли это выражение лица вдохновило бы иконописца.
Что ж ты делаешь, идиот?
- Неправда. Не мечтают.
В храмовники не берут мечтателей, исключительно людей действия. Ладонь соскользнула на рукоять меча. Колдовство - колдовством, но холодная сталь понятнее и быстрее. Другое дело, что пролить во дворце кровь этой ведьмы почти наверняка значило одним ударом прервать затянувшийся мир. И дать брату повод отправить на эшафот.
Что ты там говорила про костлявую, ведьма?
- А вы не боитесь, что ваше исчезновение встревожит других? - местные привычки оказались липкими - маршал сам не заметил, как научился отвечать вопросами. - Или во дворце только рады немного отдохнуть от напоминаний о том, что так или иначе им всем скоро уходить в закат? Ве... жрицы вообще умеют предсказывать что-нибудь более непредсказуемое?
Он продолжал послушно идти вперед, успокаивая себя тем, что, конечно же, делает это исключительно из собственного любопытства, и колдовство здесь ни при чем, и в любой момент он сможет развернуться или обнажить меч. И опять продолжал идти. Страха не было, а если бы и был, Филипп нашел бы для него тысячи других имен, потому что ведьма ошибалась - имя имеет значение. Простая уловка - не называть страх по имени, тогда его как будто и нет. Детская уловка, но всегда отлично работала.
Как ни странно, привела она его не в покои, и даже не в капище демонопоклонников. За дверью, которую распахнула рыжая, оказались книги. Десятки, сотни, плотно заставленные книжные полки. Библиотека во дворце - та еще странность, но ведь монастырей на севере, кажется, не было, хотя кто-то очень похожий на монаха и корпел над бумагами в углу. Поднял голову на мгновение, окинул вошедших безучастным взглядом и вернулся к своему делу. Книжники везде одинаковые, оживления от него можно ждать только если что-нибудь будет угрожать непосредственно драгоценным фолиантам.
- Это нечестная сделка, Сесиль. Разве мое слово дешевле вашего? Поступим по справедливости: ответ за ответ.
Надо бы быть поосторожнее, но герцог все же позволил себе отвлечься ненадолго, рассматривая здешнее собрание. Сам он не был любителем погрузиться с головой в чтение. После третьей страницы буквы начинали рябить перед глазами, а заумный стиль тех, кто сочинял все эти тома, вызывал лишь раздражение. Похоже, девица была того же мнения, если хотела послушать то, о чем церковники исписали, наверно, тонны бумаги. Что же, герцог был совсем не против изобразить из себя источник знаний.
- Я начну для затравки. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Впрочем, если пожелаете, мы можем сразу перейти к Судному дню. Это как раз то что вам нравится: о том, что все умрут.

+2

6

Сесиль. Боги явно знали толк в подолах дарованных людям полупрозрачных видений, скопищем звездной пыли рассеянных по миру. Всегда находились те, кто нащупывал вуаль играючи, даже не замечая того сам… Иноязычное имя, такое близкое к своему собственному. Было что-то в этом забавное. Граничащее с пунцовым румянцем вдоль щек и возмущением во взоре одновременно. Похоже, отметка Ёрмунганда, засевшая белесым пятном в оке говорила куда больше, выдавая истинное лицо. Помеченная богами? О нет. Тебе не спрятаться. Тугие кольца душат тело, вызывая выказать свое напряжение – Шей не нравится лежать подстать их богу распятой пред чужим взором. Он не жрец. Он не видит. Он все равно не поймет… Для него она всего лишь глупая северная женщина в напускных шелках своих иллюзий. И это давало возможность вздохнуть. Без сожаления того, что именно такой пусть выстелили ей норны. Она всего лишь женщина. Так и есть. Так ли? Тебе не сбежать от самой себя. Чешуя слезает с тела раз за разом. Бренная чаша души не меняет своих очертаний. Затхло. Когда она перестала видеть? Перестала ли? Видела ли хоть когда-то? Хоть что-то? Не сон ли – эта жизнь.
                                                                                                       Подойди ближе, дитя.
Ноги послушно ломаются в изгибе, шаркая назад. Кто обагрит эти земли пламенем теперь? Не огненный ли турс сейчас предстал перед очами в облаченье человеческом? Было бы смешно пригласить темное существо в собственный дом. Отчасти, так оно и было. Верил ли хоть кто-то в этот союз? Это было так же нелепо, пригласи их лже-короля и королеву на принятие чужим богом сломленного собственным телом короля Брейвайна. Зачем вообще на церемонии хоть кто-то, если все во всеуслышание кричат о том, что власть дается самими всевышними? Улыбка лениво пляшет вдоль уст, притаиваясь охотником в углах. Насмешка ли это над ложью или собственными размышлениями? Сложно сказать.
Нет, – голос чахнет углем в черных обломках собственных мыслей. Подолы шепчут по ступеням змеями вместо интонаций. У стен всегда были уши. Обронишь чуть больше и эшафот станет твоей последней обителью. Уважение выстланное не на страхе – зыбкая защита. Она не сможет дать отпор, а потому страх – вечное одеяние. Сердца, окованные льдом непогоды… Их тоже не уберечь от сомнений в собственной неправоте. – Здесь любят тех, кто верен людям, а не богам.
                                                                                            Или служат правильной стороне.
                             Всего лишь глупая, но простая правда.
Дверь тихо закрывается за спинами черепашьим панцирем, обрывая нитки марионетки. Четкая дуга ломается и зябкие плечи опускаются в мягком изгибе: больше нет нужды быть сильной зрячей. Нет тех, кого человек перед ней назвал бы грязными варварами. Нет тысячи врагов, ждущих того, когда же нога вступит в пропасть. Нет глаз. Здесь – точно нет. Только тысяча историй и скрежет пера, выцарапывающий дыхание собравшихся.
Если вы меня убьете – никто не прольет слез. Не переживайте, – ладонь ласково скользит по поверхности стола. Шероховатую – здесь редко бывает прислуга, а потому древесное блюдо не начищено до гладкости камня. Это радует. Рельефные вещи вызывают трепет в сердце. Полурокочущий. Щекотный. Уютно ли ему? Здесь редко вообще кто-либо бывает. Идеальное место для смерти. Последнего дня. Нет, она знала, что не умрет сегодня. Как и он. Взор Эйдинг направлен сквозь. Хороший знак для тех, кто жаждет крови друг друга. Кто должен жаждать. Рука сгребает непослушные пружины волос в сторону, оставляя на виденье лишь искалеченный глаз. Намеренно. Сломанные игрушки ведь принято выкидывать? – Мне больше нравится слушать о жизни. Расскажите с самого начала.
Пальцы переплетаются между собой, оборонительно укладываясь на колени. Неудобные стулья напоминают отчасти нынешний разговор – обоим неловко, некомфортно, нужно смазать железные детали, а еще лучше устелить поверхность теплыми шкурами и снабдить подлокотниками. Солин и Брейвайн никогда не были близкими друзьями, здесь нет ничьей вины. Сколько лет войны? Столетий? Что укрыто за всеми этими датами знают лишь те, что полегли уже в могилы. Хладные тела к сожалению многих страждущих до знаний молчаливы. Чему учат на той стороне? Откуда столько жестокости к чужой вере? Что им шепчут верха? Наверное, что все они язычники, оскверняющие земли своими укладами и речами. Своим существованием. Наверное, что они другие и недостойны бытия в этом мире. Было бы смешно и очень похоже на реверс – слухи и веяния их страны. Люди жестоки. Именно поэтому куда лучше знать, что лежит вначале, а не каков будет судный день… – Вы вольны спрашивать. Но я не знаю всего – всего лишь посредник судьбы.

+2

7

Верность людям - хорошая штука. С ней проще. Каждый кому-нибудь да верен. Кто-то одним, кто-то другим, но чаще всего самому себе. Этот вид верности, что и говорить, был самым честным. Вот только честности, по нынешним временам, цена грош. Оно и понятно, честность людей часто только огорчает. Вот к примеру, новая знакомая - или незнакомка все же - была явно огорчена тем, что ей честно сообщили, что не будут сильно страдать о ее смерти. Может быть, и не словами сказали, может наоборот, молчанием или лишь взглядами, но ведь были честны.
- Вот как? Неужели ты успела настолько досадить каждому? Что же тебя здесь держит тогда? Готова терпеть всеобщую ненависть и презрение или - хуже того - равнодушие просто ради того, чтобы жить во дворце и быть поближе к деньгам? Власти? Чему?
При дворе вообще редко льют слезы по чьей-нибудь смерти. Во всяком случае, искренние. Кто стал бы рыдать над гробом Луи? Разве что мать, которая всегда любила его больше, чем других детей, но стены ее добровольной тюрьмы слишком толсты, чтобы кто-нибудь увидел или услышал. При дворе траур был дешевой подделкой, да и радость тоже, может быть, именно поэтому он использовал любую возможность, чтобы сбежать к своим гарнизонам. Там все было настоящим. И смерть в первую очередь.
- Не собираюсь я никого убивать. Этого мне и там хватает.
Филипп махнул рукой в сторону, где предположительно был юг. Нет, он не устал от войны и не искал мира, но охотиться на еретиков в Солине - значит пытаться вычерпать море. Не для этого он прибыл, и смерти вовсе незачем было тащиться вслед за ним, она дождется и на амидских рубежах. Жизнь - другое дело.
- Ну хорошо, - герцог наконец улыбнулся. Ему как-то не приходилось до того выступать проповедником, да и в духовники его не готовили, может быть, отложив эту стезю для еще одного сына, которого в королевской чете так и не случилось, так что сложно было сразу сообразить, с чего начать. - С самого начала Единый создал твердь небесную и твердь земную, населил их бессловесными созданиями и дал миру наместника, чтобы править всеми и хранить его слово. Долгая история и, как видишь, не всем удалось сохранить, но каждый может обрести его вновь, если откроет Единому свою душу.
Здесь было куда больше света, чем в коридорах, и Филипп всматривался в лицо рыжей ведьмы, пытаясь не только запомнить его - уже сегодня  он выяснит, кто она, и какое место занимает при дворе - но и прочесть, как она отзовется на слова, может неловкие, зато правдивые. Если верить священникам, такие просто обязаны тронуть любое сердце, если то, конечно, не безнадежно мертво.
- В общем-то ведь все это и нужно ради жизни. Сначала краткая земная, с ней не все так гладко, но и она не лишена приятных моментов. Зато потом вечная, исполненная, если повезет, блаженства. Райские кущи, где  тебя ждут все те, кто тебе дорог, и кого ты теряешь здесь, избавление от трудов и забот, а еще от ненависти и презрения. Ваши, - боги? демоны? - обещают вам что-нибудь подобное?
Если и обещают, то, выходит, обманывают. Заманивают в бездну, прикармливают ложной надеждой. И люди хватают ее жадно, потому что всегда голодны до этого, а она рядом. Истинную же веру надо искать, а где ее найти, когда ближайшие церкви - за сотни миль? Нет, что ни говори, а Солином надо было заняться ради всех этих несчастных, лишенных ее света.
- Вечное лето и вечный рассвет. Нет голода и болезней, нет  войн и несправедливости, нет предательства и смерти. Достойная награда за незыблемую веру и земную жизнь, в которой думаешь не о собственном благе, а о ближнем. Это и есть смысл всех заповедей и большей части притч. Да и святые, превратив свои жизни в служение людям и Создателю, подают нам пример.
Как жаль, что это все не о нем. Священные книги не лишены были смысла, но и противоречий не лишены тоже, так что приходилось жить не столько по заповедям, сколько по совести. В совести своей маршал был уверен, но не уверен, что она будет хорошим проводником в рассветные сады. Но зато сейчас совесть подсказывала, что краткого экскурса пока хватит, и он может прерваться, чтобы задать пару собственных вопросов. Филипп развернул смятую записку, которую все еще крутил в пальцах.
- Ты на верном пути, Сесиль. Ведь передала же это, можно считать, проявила любовь к ближнему. Так вот, о вратах: кто, где, когда и как? Как ты узнала и почему решила сказать?

+1

8

Он был очарователен в своем непонимании. В своем нежелании понять. Перезрелый фрукт, раздавленный под легким нажатием долговязых пальцев, провалившихся в мякоть плода: сок сочится ядом слов по запястью, лозой оплетая плоть, прожигая кожу, накрапывая с локтя на полотнище белого пола – такова история сплетения вязи их слов, расцветающая густым осадком сладости. Томленье между рывком и напряженным ощущением опасности голодного хищника подле. Громкое клацанье челюстей. Лопнувшая сеть капилляров вдоль белка лишь придает пикантности иллюзии разума. Волк и лисица: кажется, эти охотники тоже не любят друг друга? Ладонь небрежно подхватывает собственный локон, подвешивая руку в полупетлю пряди.
                            Деньги.                                                                          Власть.
                                                                                          Дворец.
                    Стоит ли ему говорить правду? Стоит ли отвечать вообще?
Это ваш вопрос, господин? Вы желаете услышать на него ответ? – голос мягким бархатом стелиться по воздуху – немного усилий и можно нащупать нить вплетающегося в него добродушного смеха, затаившегося в углах губ. Здесь все по-другому. По крайней мере, для них – жрецов. Деньги, власть, семья… Что ей нужно? Зачем она здесь? На фанатика убиения ее рода веры вряд ли подействует фраза: «На все воля Богов», потому что это были ее Боги, Боги народа, которому она принадлежала. Да и на что здесь воля? Она свободна и способна выбирать в его очах, способна сама вить гнездо своего бытия. Или… так только кажется? – Еще не время. Я знаю.
                                                                                                                                            Знаю ли?
Его слова стекают патокой по бремени памяти  Шейлы, играя гранями кристаллизованного сахара на солнце его взора. Кто же там говорил о том, что дар является еще и проклятьем? Он нещадно прав. Безумие – вечный грех приближенных к вышним. Целованным в лоб и уста служителям. Был ли хоть немного болен  и тот, кто находился пред ней? Есть ли разница между одобрением их богов? Ее Богов? Сложно сказать. Они не хотели сжигать церковников Брейвайна, они не горланили лишь об истинности их Богов и ложности Единого, они принимали их веру так, как могли – молчаливо, но не клича блудливыми еретиками, заблудившимися во мраке и заслуживающим лишь костров и пепелищ. Она так делала. – А вы ее обрели, герцог? – ресницы режут взор мутными, черными паклями, неаккуратными мазками ложащимися поверх обзора. Ни капли иронии – чистый интерес, распластанный загнанным зверем пред его ликом.
Он смотрит колко. Прожигающе. Ничуть не скрывая своего действа – это не маленький мальчишка, тайно желающий приобщиться к числу других и выйти из грязи на свет. Несомненно – он ставит ее ниже себя. Всего лишь женщина… Хрупкие кости. Клубок мыслей и заботы. Но так ли это важно там, где законы их мира не работают? Это все было лишь словами. Словами, которые могут неясно растаять мнимым туманом поутру, обратившись в жалкую росу.
Даже в чертогах моей богини – Эйдинг – каждого ждет мирная, счастливая жизнь. Наши боги предпочитают наказывать при жизни… Высшая кара – забвение в умах всякого. Высший смех – смерть в постели. Вы же уже обратили внимание, что у нас сражаются даже девы? Здесь не бояться смерти, – пальцы легко прикасаются к щеке, путаясь в волнах спутанных волос лишь сильней – ветер растрепал их еще с утра, знаменуя торжество природы над строгими прическами высших дам. К черту лоск и изысканность!
Колья защиты не рассеиваются, плотным образом представая пред его фигурой. Заточенные. Блистающие своей остротой.
«Не обрежься…»: напевают они.                                                                                               
Мечи – это полвойны, да? Но как же легко ими уничтожить вторую половину.
Они кормят голодающих, лечат больных и ютят бездомных в кельях монастырей? – ладонь свободной руки скользит вдоль края стола, принимая в свои объятья его угол. Веки полностью накрывают глаза плотной шторой, перекрывая лицо мужчины устланной пятнами проникающего через окна света и пламя зажженных свеч мглой. Никаких сражений. Никаких пиров. И это высшая награда для жгучих сердец Брейвайна? Смазная картинка с пустыми дырами непонимания. Человеческие умы все же полны открытий и тайн.
Вы не думаете о собственном благе? Только о благе ближних? – губы искажаются в прямую, напряженную линию. Теперь ее очередь не скрывая рассматривать его, упиваясь моментом. Упиваясь ли? – Я видела ваши окропившиеся алым руки. Недовольство теней за вашей спиной, их лицемерный, торжествующий шепот и аплодисменты, а так же змею на вашей шее … Вы помышляете убить его, потому что такова ваша благодетель для народа? Или потому что это ваше собственное благо?.. Вы сами откроете эту дверь, Филипп.

+1

9

В этой игре - спрашивать вместо того, чтобы отвечать - ведьма определенно могла дать фору. Если бы ее смысл был в том, чтобы выиграть. Она смеялась. Пусть смеется, Филипп тоже улыбнулся и пожал плечами.
- Достаточно будет, если ты честно ответишь на него себе.
Сомнения в ее словах, пожалуй, могли бы быть куда обиднее, чем смех. Если бы сами слова не были такими странными. Обрел ли? Их всех вводили в церковь тогда, когда давали имя, и с тех пор любой человек был одарен божественным светом и истиной, если он сам не выбирал ересь и отречение. Веру не надо было обретать, достаточно было просто удерживать в руках этот дар. Не растерять его. И нести другим, а деля - приумножать.
- Его слово? В Брейвайне его обрели еще триста лет назад, и с тех пор кропотливо взращивают. И оно приносит свои плоды: Западное королевство, если вы знаете, самое процветающее из союза трех. Не говоря уже о том, что, благодаря истинной вере, мы не ведем братоубийственных войн. Или они в глазах шестерых - тоже благо?
Чертоги богини, ну да, разумеется. Еще один сладкий обман для тех, кто не знает. Впрочем, зачем им стремиться к знанию, когда их кормят этим? Знание полезно, но далеко не всегда дается легко. И обязывает, постоянно к чему-нибудь да обязывает. Очень неприятное свойство.
- Чертоги шестерых - огненная Бездна, - и страдают они ничуть не меньше, чем страдают совращенные ими души, только у тех есть еще шанс в Судный день предстать перед глазами Создателя очищенными этим пламенем, а демоны обречены. - А испытания посланы для того, чтобы с честью преодолеть их. Они обтесывают людей так, как скульптор обтесывает глыбу, придавая ей идеальные формы.
Правда, некоторым и это на пользу не идет, и они упорствуют в ереси, не желают прозреть. И судят. Судят о том, чего не знают. Смерть в постели не почетна? Быть может, только почему же все так стремятся уйти с поля боя живыми, обмануть Жнеца еще раз, почему они возвращаются в свою постель, смерть в которой - позор? Только ради того, чтобы смерть не застала их в одиночестве. Чтобы рядом был хоть кто-нибудь, кому не безразлично. Даже если это не более, чем иллюзия.
- Как по мне, куда смешнее женщине умирать на поле боя. Что вообще может быть абсурднее? Женщина создана для того, чтобы давать жизнь, а не отнимать ее. Женщина-воин есть явление противоестественное
Сиречь богопротивное, - гнусавый голос лектора, годами пытавшегося с переменным успехом вложить в голову младшего Брейвайнского принца основы закона божьего, зазвучал в голове весьма отчетливо, и Филиппу сложно было на этот раз с ним не согласиться. Мать может убить, защищая своего ребенка, но девы-воительницы хорошо смотрятся только на иконах и в святых житиях, где нет необходимости вспоминать о том, насколько некуртуазно выглядит враг с выпущенными кишками, и насколько неблагородно могут вести себя союзники, обнаружившие вдруг рядом с собой деву. Впрочем, у собеседницы, похоже, представление о войне и воинах были почерпнуты исключительно из баллад, которыми радовали прекрасных дам менестрели на пирах.
- Если бы ваши воины не боялись смерти, они не пережили бы и первого боя. Все боятся, - и каждый второй будет врать, что это не так. Филипп, наверно, тоже соврал бы, если бы его спросили. Стоит назвать страх по имени, и он обретет лицо. - Кроме одержимых, но за тех говорит не человеческая сущность.
В конце концов, те, кто хотел умирать на войне, там и умирали. Возвращались те, кто хотел жить. А кто и вовсе находил себя в ином служении. И разве монахов народ почитал меньше, чем воинов? Нет, наоборот, ведь те были ближе, а их дела заметнее. Они давали людям пищу духовную и надежду на лучшее, но не только это. Церковники вовсе не были глупы, и не забывали заботиться и о земном, поэтому на сомнения Филипп отвечал не иначе как с удивлением.
- Они делают и это, - даже не святые, на это способны и самые обычные служители веры. Во всяком случае, многие из них. Некоторые. Иногда. - А еще записывают книги, учат, раздают милостыню и несут истинную веру. Кое-кто даже творит чудеса во славу Единого.
Каждый делал то что мог и надеялся на лучшее. На то, что будет на Суде слово и в его защиту. Филипп знал, что монах или проповедник из него бы не получился, смирение подкачало, но он тоже вносил свой вклад. Стоял на рубеже между миром и войной. Знал, что однажды поведет за собой страну и церковь. Ради себя, ради других. Одно не всегда исключает другое. Маршал мягко улыбнулся, признавая свои недостатки, а заодно и собственное на них право.
- Я не святой, но...
Но то, что она говорит...
Филипп отшатнулся. Улыбку с лица стерло моментально. В горле пересохло, а пальцы непроизвольно сжались в кулак, а взгляд невольно скользнул по рукам. Чистые. Все еще.
Он не собирался никого убивать. Никогда не собирался. Отречение - да, Луи должен был отречься, если Единый не сделает наконец то, что должен был сделать еще три десятка лет назад, и не заберет его. Но убивать брата?
Не только брата, - даже не шепот - порыв неизвестно как забредшего сюда южного ветра за окном.
Не только. Есть еще нерожденный принц. Его сын, но наследник не его, а короля.
Настоящее искушение - спросить, не видит ли ведьма на руках королевы новорожденную дочь - настоящее благословение Единого. Но спросить - значит поверить.
- Ты видела то, чего нет, - тихо процедил сквозь зубы. - Та, кому ты прислуживаешь, обманула тебя, Сесиль. И не впервые, не так ли? Конечно, нет, иначе они ловили бы каждое твое слово. Много ли сбылось из того, что она тебе показывала?

+3


Вы здесь » Jus sanguinis » Настоящее » The colour of magic