Дорогие участники и гости форума! Мы рады приветствовать вас на проекте «Право Крови», посвященном мистике в антураже средневековья.
Сюжет нашего форума повествует о жизни в трех средневековых королевствах, объединенных некогда в военный и политический союз против угрозы с юга. С течением времени узы, связывающие королевства воедино ослабевали, правители все больше уходили в заботу о нуждах собственных государств, забывая о том, что заставило их предшественников объединить страны в одно целое. Но время для заключения новых договоров пришло, короли готовы к подтвердить прежние договоренности. Или это лишь очередная политическая игра за власть, силу и влияние на континенте? Покажет время. А до тех пор, мир коварства, жестокости, меча и магии ждет своих новых героев. Героев, в чьих руках окажется будущее Офира, Солина и Брейвайна.

Вверх Вниз

Jus sanguinis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Jus sanguinis » Прошлое » Непреложные истины


Непреложные истины

Сообщений 1 страница 4 из 4

1


Непреложные истины
Каждому королевству назначен срок, каждому королю предназначен долг.
Дни благоденствия снова сменяет рок.

♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦  ♦

31 октября 1212 ❖ Солин, Эгдорас, королевский замок ❖ Асхильд и Асдис
https://i.imgur.com/wiiYKkc.png

Если история уже в первый раз происходит в виде фарса, значит что-то не так либо с историей, либо с её героями. Асхильд и Асдис предстоит выяснить, как правильно убивать королей и почему этого не стоит делать, не посоветовавшись прежде с родными.

+1

2

Боль растекается по лицу медленно, как будто время остановило свой ход. Асхильд падает на холодный каменный пол, прижимая дрожащую ладонь к разбитой губе с тем, чтобы остановить кровь и поднимает глаза на короля Эйрика, слишком опьяненного своим гневом и аквавитом, чтобы понять, что именно он сейчас сделал.
Девушка тяжело дышит и слишком сильно затянутый корсаж теперь кажется стальным. Эйрик поворачивается к ней спиной и меховая мантия ее отца так сильно мозолит глаза, что принцесса даже протягивает руку с тем, чтобы резким движением сорвать ее, но не хватает сил, чтобы дотянуться. Ярость, обида и ненависть бегут по венам палящим огнем, Асхильд задыхается от нахлынувших эмоций и молчание, что она хранила многие и многие дни, терпя ублюдка, теперь не способно остановить ровным счетом ничто.
- Ни корона, ни мантия, ни трон никогда не сделают тебя королем, Эйрик Ловдунг. Быть тебе до конца своих дней ублюдком, которым ты родился и которым был все то время, что заставлял страну и тысячи людей страдать под удушающим гнетом твоего дома, - голос ее хриплый, надрывный, близкий к крику, но на лице нет ни одной слезы. Она выплакала их все и больше не прольет ни одной слезинки перед лицом мерзавца, именующего себя королем.
Эйрик поворачивается резко и в глазах его такая ярость, что Асхильд кажется, будто он сейчас собственными руками потащит ее за волосы на плаху, но принцессе нет до этого никакого дела. Она слишком долго терпела, слишком долго ждала и слишком долго мирилась с правлением того, кому ей следовало всадить кинжал в самое сердце, как только она его увидела. Видят Боги, сейчас девушка корила себя за малодушие и слабость и готова была схватиться за рукоять ножа, да только ножа у нее не было.
- Лучше молчи, глупая девка, - цедит он, возвышаясь над девушкой, но Асхильд впервые не страшно. Не так страшно, как жене и дочерям Эйрика, которые вжались в свои стулья и не смели вымолвить ни единого слова, хотя были очень разговорчивы еще полчаса назад, когда Асхильд только вошла в зал, приглашенная разъяренным королем.
Поводов для гнева у Эйрика всегда было много. Видят Боги, принцесса это понимала. Она знала, что мозолила глаза Ловдунгам и всем их сторонникам одним фактом своего присутствия в замке, она знала, что были те, кто не одобрял ее брак с кронпринцем, не понимая, что этой династии не удержаться на троне без ее участия.
Кроме того, Асхильд далеко не всегда была послушна воле монарха и, будучи принцессой, отлично знала, что одним этим заслуживает наказания, на которые Эйрик не скупился. Особенно в отсутствие своего сына, который в очередной раз уехал подавлять мятеж, оставив супругу под прямой властью своего отца. Это не могло не вызвать бури.
Бурю, впрочем, девушка не собиралась вызывать намеренно. В отсутствие супруга она старалась большую часть времени проводить в своих покоях за книгами, вышивкой и приличествующими ее статусу занятиями, не выходила на трапезу с королевской семьей и появлялась в их поле зрения только если они сами ее звали.
Впрочем, дворец всегда был одним огромным ульем и потому всю суть происходящего за пределами комнат принцессы, ей охотно докладывали придворные дамы. От них Асхильд и узнала о болезни, поразившей столицу и о людях, которым под гнетом налогов не хватает денег на лекарства, еду и похороны. Будь здесь ее отец и он бы уже давно решил эту проблему, но Эйрик был солдатом, ставшим королем, а такие расставляли приоритеты совсем иначе. Нужды черни не то, чтобы не волновали его, но были не первостепенным вопросом, требующим решения. Казна была пуста, тратить заемные средства и средства, конфискованные у мятежников на раздачу их черни, он не стал.
Советы Асхильд слушать король не желал, да и глупым было бы ожидать, что он вообще станет ее выслушивать, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться. Принцесса молчала. А затем так же молча приказала Харальду продать ее сапфировые украшения, подаренные еще отцом, и раздать деньги черни от лица королевской династии Ловдунгов.
Было ли Асхильд жаль? Да. Меньше всего на свете она желала торговать фамильными драгоценностями в угоду династии Ловдунгов. Меньше всего она хотела бы помогать узурпатору. Меньше всего она хотела бы жертвовать своей династией для исправления ошибок того, кто никогда не должен был становиться королем. Но принцесса делала то, что делала не ради Эйрика и его семьи. Она делала это ради народа, который пережил слишком много страданий и не заслуживал терпеть еще и это.
Король не был зол, он был в ярости. Асхильд поняла это, переступив порог зала, в котором, вопреки обыкновению, не было ни ближайших советников, ни даже слуг за очень редким исключением. Принцессы перешептывались, королева сидела, поджав губы, Эйрик говорил то, чего принцесса не заслужила.
Он в самом деле назвал ее шлюхой, или в ушах звенело от предыдущих оскорблений? Он в самом деле обвинял ее в попытке найти себе сторонников таким дешевым жестом, или и это Асхильд додумала? Принцесса в самом деле сказала ему, что если он не понимает ценности ее поступка, то это ей следует носить корону, а ему платье?
- Или что? – это был вызов и Асхильд прекрасно это понимала. Ей не было страшно, потому что самое ужасное, на что был способен Эйрик – казнить ее. Смерти девушка не боялась. Она уже ничего не боялась, потому что все самое страшное, тягостное, гнетущее днями и ночами, с ней уже произошло.
Мыслимо ли? Ублюдок, узурпатор, мерзавец, проклятый людьми и Богами, поднял на нее свою руку и пролил ее кровь на вензеля с инициалами ее династии, в ее доме, в ее столице, в ее стране. Можно ли пасть еще ниже? Можно ли еще больше уронить свою честь?
- Казнишь меня? Отправишь на дыбу? Выгонишь из дворца? Давай. Вырой себе могилу. Заставь народ ненавидеть тебя еще больше, а мятежников утвердиться в том, что им надлежит поддержать мою мать и моего брата, - в жилах ее вскипает тот же гнев и та же ярость, что кипела некогда в ее отце и ее братьях. Асхильд всегда казалось, что она малое взяла от Вельсунгов и не может сравниться со своими великими предками. Вероятно, это в самом деле было так и лишь память об этих самых предках сейчас заставляла принцессу столь же гневно вглядываться в лицо узурпатора, не сводя с него гнетущего взгляда. Она терпела его целый год. Больше не было сил.
- Бросьте ее в темницу и не выпускайте оттуда, пока не наберется ума, - рычит Эйрик и одна из его дочерей выбегает в коридор с тем, чтобы позвать стражу. Рука короля сжимает рукоять меча с такой силой, что кажется, он вот-вот выхватит его с тем, чтобы занести над Асхильд. Но еще прежде, чем это происходит, стража поднимает ее на ноги и торопливо выводит за пределы зала, оставляя Эйрика с его яростью наедине.

Она молится богам ежечасно.
Молится об их милости, об их справедливом суде, о себе, о своей семье, об их будущем, о будущем их династии.
Молится о сестрах, которых так и не подпустила к себе за прошедшее время, молится о своем народе, который страдал от голода, холода, болезней и других последствий многолетней войны.
Асхильд молится о Солине и его будущем.
Асхильд молится о мести, жестокой и кровавой, той самой, что положит конец и узурпатору, и всей его семье, не знавшей должного уважения к дочери павшего короля.
Об отце девушка тоже молится, как и о своих братьях. Обо всех. Живых и мертвых.
Ибо Магнусу тоже нужна была поддержка Богов, чтобы выжить рядом с матерью, обезумевшей от горя и жажды власти.
Не упускает принцесса в молитвах и свою мать, молясь о том, чтобы Херьян вразумил ее, дал ей разум, речь и целящие руки. Асхильд не желает поражения Ранхильд, Асхильд желает лишь того, чтобы к королеве вернулся холодный здравый ум, ибо только он мог привести Магнуса на трон, не утопив и без того захлебнувшуюся страну, в крови.
Не просит девушка лишь за себя, полагая, что Богам лучше знать, как распорядиться ее жизнью и ее судьбой.
Принцесса ничего не ест, хотя скудную еду ей подают дважды в день. Она пьет воду, иногда надкусывает край ржаного хлеба и больше ничего. Когда не молится, спит и наблюдает за сменой дней и ночей через крошечное окошко на самом верху комнатушки. Иногда ей холодно, иногда так холодно, что начинает знобить, но, конечно, Асхильд даже не подходит к одеялу, брошенному в углу, полному блох, грязи и дурных запахов. Она ни о чем не просит своих тюремщиков, ни с кем не говорит, любуется звездным небом по ночам, силясь посчитать звезды, которые видно прямиком из окошка. Брат Рикард говорил, что северное небо особенное и что принцесса должна сохранить его для него. В прошедшие ночи она охраняла небесную гладь, как никогда ранее. Принц Офира, наверное, будет очень доволен, если они когда-нибудь встретятся вновь.

Асхильд сидит в темнице бесконечные семь дней и ей кажется, что она начинает сходить с ума. Тогда, принцесса вновь возвращается к молитвам, хотя до тех пор, пока на небе не восходят звезды, ей кажется, что Боги ее не слышат. Стоит лишь звездному свету коснуться темного шелка небес, как сам Херьян говорит с принцессой и велит ей быть терпеливой и мужественной, ибо этого хотел бы для нее отец. Девушка улыбается, потому что знает, что так оно и есть. И ни заключение в темнице, ни распухшая губа, ни синяк на скуле, ничто не в силах отобрать у Асхильд единства с ее семьей и ее близкими, живы они были, или мертвы.

Ее выпускают на утро восьмого дня и тотчас же сопровождают в покои, где суетятся напуганные придворные дамы и служанки. Принцесса молчит, поднимает руки и позволяет раздеть себя с тем, чтобы опуститься в горячую воду высокой ванны. Тепло воды расслабляет, девушка прикрывает глаза, погружаясь в вереницу своих размышлений, силясь понять, что именно, если не приезд Эйнара, заставило Эйрика выпустить ее из темницы. Впрочем, отмывая белоснежную кожу от запаха гнилостной сырости подземелья, Асхильд думает о том, что ей совершенно безразлична мотивация короля. Она была терпелива все эти семь дней, но на самом деле, темница вымотала ее куда больше, чем могла бы вымотать самая тяжелая работа. Едва закончив с купанием, девушка позволяет завернуть себя в сухую ткань, надевает чистую камизу и ложится в постель, желая одного: как следует выспаться, прежде чем принимать какие-либо решения.

Сон ее глубокий, беспробудный, безразличный к свету дня и звукам, издаваемым за пределами спальни. Асхильд спит почти сутки, прежде чем спокойствие ее сна разрывается очередным ночным кошмаром, от которого принцесса просыпается на рассвете солнца от легких похлопываний придворной дамы по щекам. Принцесса плакала во сне, а теперь захлебывалась слезами и наяву, не в силах пояснить, что именно так сильно ее огорчило. То же, что и всегда: созерцание смерти родных, столь явственное, что не было в нем отличия сна от яви.

Принцесса умывается принесенной водой, просит подать завтрак в комнаты и еще долго ищет среди своих зелий то, что поскорее сведет с лица все следы случившегося. Асхильд рассматривает свое отражение в водной глади умывальной воды, а затем выливает туда зелье и вновь окунает руки, прикасаясь к лицу. Мысли ее мрачны и вторят, что дальше так продолжаться все равно не может. Принцесса давно уже в тайне рассчитывает на то, что болезнь Эйрика, усугубляемая с каждым днем, приведет его в могилу, но шел уже третий месяц, а ублюдок был все еще жив, дышал и ходил по замку. Мысль, всплывшая в голове совсем неожиданно, первоначально пугает девушку и она вздрагивает от собственной жестокости. Убить Эйрика собственными руками и будь, что будет? В первое мгновение мысль кажется принцессе совершенно дикой и пройдет еще много дней, прежде чем она прорастет в ней плодородным древом.

Король желает видеть ее этим же днем. Асхильд послушно приходит на обед, где глубокий реверанс лучше любого другого жеста говорит о ее лояльности. Эйрик чудовищно кашляет, прежде чем одобрить поведение невестки, но извинений от него не следует. Он лишь сообщает, что с супругом принцессы все хорошо, Эйнар победил очередную армию мятежников и совсем скоро он будет дома. Девушка, конечно, коротко выражает свою радость, но сама новость отдается в ней беспокойством. Если с семьей супруга Асхильд могла не пересекаться совсем при желании, то с самим мужем это едва ли было возможно. А раз так, значит, может возникнуть необходимость объясняться за произошедшее. Разумеется, если супруг обо всем знает.

Тихие вечера Асхильд проводит за прогулками по холодному безжизненному саду, где ничто не напоминает о летней красоте. Мокрые листья не шуршат под ногами, начало октября выдалось дождливым, но несмотря на плохую погоду принцесса может часами бродить по пустынному саду в тяжелой задумчивости мыслей, которые едва ли можно было назвать праведными.

Убийство не было порицаемым Богами, когда это убийство происходило в равном бою, на войне, в сражении. То, что задумала сделать Асхильд, не имело ничего общего с тем, что одобряли Шестеро и принцесса прекрасно это знала. Но единожды позволив себе эти мысли, она лелеяла их все последующие несколько дней, испытывая равные сложности с тем, чтобы перейти от мыслей к действиям и с тем, чтобы прогнать эти думы от себя раз и навсегда. Ночные кошмары напоминали принцессе о том, кто она есть и для чего осталась в замке. Кашель Эйрика напоминал о том, что не стоит пачкать об него свои руки и вскоре он отдаст свою душу на суд Богов сам. Но дни шли, в замок вернулся Эйнар, а король все еще ходил по коридорам, дышал и не ответил за свой поступок.

В своей повседневной наивной глупости Асхильд надеялась на то, что разошедшиеся по замку слухи вскоре дойдут до ее братьев и они вызовутся отомстить. Свершат расправу над мерзавцем собственными руками, принесут ей его голову, или хотя бы весть о том, что яд в бокале короля, наконец, приведет к концу его жалкое существование. Но ни Харальд, ни Видар не предприняли ничего и Асхильд стоило больших усилий объяснить самой себе, что сейчас все они не в том положении, чтобы совершать глупые и опрометчивые шаги. Кроме самой принцессы, конечно. Она могла совершать все, что угодно, потому что ей было нечего терять и не на что надеяться.

Спальня короля находилась неподалеку от ее собственной. Прямо по коридору и налево. Сначала спальня королевы, а затем покои короля. Два стражника на входе и один внутри. Все щедро угощены снотворным, которое мужчины испили еще на ужине, даже не подозревая об этом. Спит, вероятно, вообще вся охрана, присутствовавшая на общей трапезе, включая охрану и самой Асхильд, которая проскальзывает в коридор тенью. Босая, в одной лишь ночной рубашке, она скользит по коридорам совершенно бесшумно. Эйнар мирно спит в их постели. О его здоровом и крепком сне, принцесса позаботилась отдельно, точно рассчитывая дозу с тем, чтобы не навредить кронпринцу. Вся прочая королевская семья имеет спальни в другом крыле. Но риск наткнуться на слуг, или кого-то посерьезнее, все равно существует.

В покоях короля тихо, темно и пусто. Не горит даже свечи. В постели он мирно спит в одиночестве. Об этом Асхильд узнала заранее, опасаясь встретиться лицом к лицу с его любовницей, своей фрейлиной, которой еще пару дней назад позволила уехать проведать семью и больную мать. Платок, лежащий на прикроватном столе, окровавлен и на мгновение это обстоятельство заставляет девушку замешкаться. Быть может, стоит подождать и он просто умрет сам? Внезапное карканье воронья за окном служит лучшим лекарством от оцепенения. Асхильд подходит к кровати и перед подушку с другой половины ложа, обходя его вокруг с тем, чтобы быть к Эйрику достаточно близкой. Ослабший старик едва ли сможет оказать ей явное сопротивление, но страх все-таки накрывает принцессу с головой, липкий ужас поражает ее целиком, заставляя застыть всего в полуметре от исполнения задуманного. Девушка даже делает один единственный шаг назад, прежде чем понять, что отступать ей уже некуда и едва заметная ранка на губе напоминает об этом гораздо лучше, чем любые уговоры. Асхильд делает решительный шаг вперед, прикладывает подушку к лицу спящего Эйрика и с силой наваливается на короля, едва он просыпается.

Ублюдок пытается кричать и дергается силясь отбросить убийцу, на мгновение принцессе даже кажется, что ему это удастся и теперь ее наверняка казнят непременно ржавым топором, но именно это придает девушке сил для того, чтобы закончить начатое. Она держит подушку так долго, как позволяют ей силы, даже когда Эйрик перестает двигаться и пытаться ей помешать. Асхильд кажется, что она слышит как отлетает душа мерзавца и в сердцах проклинает ее навсегда остаться на этой земле драугом и никогда не познать чертогов Херьяна.

Какое-то время у принцессы уходит на то, чтобы осознать, что все конечно. Она отнимает подушку от лица короля и закрывает его глаза, в которых застыл предсмертный ужас жертвы. Едва ли узурпатор думал о том, что когда-то окажется на этом месте, не так ли? Асхильд брезгливо бросает на него короткий взгляд и в это самое мгновение ужас не случившегося, но свершенного ее руками, обрушивается на принцессу с немыслимой силой. Тело ее пробивает на дрожь, а сама она только и способна на то, чтобы прижать подушку к груди и выбежать сначала в общую комнату покоев короля, а затем и в коридор, где тишина перебивается лишь храпом стражников.

Тем страшнее в этой тишине столкнуться лицом к лицу с неизвестной фигурой, выронить подушку и прикрыть свой тихий вскрик дрожащей ледяной ладонью.

+2

3

Самое важное, что нужно помнить, находясь при королевском дворе: за каждой, даже самой ласковой улыбкой скрывается волчий оскал.

Асдис, в сущности, порою претил излишний блеск придворной жизни, однако, когда приходит понимание того, что люди сплошь и рядом – лицемеры и лгуны, воспринимать окружающую тебя реальность сразу становится в разы проще. Знатные вельможи и их дамы, день ото дня ошивающиеся во дворце, в целом, были не самыми плохими людьми, а то, что они старались всеми правдами и неправдами укрепить собственное положение было понятно и вполне простительно. В конце концов, разве видели они иную жизнь и была ли она, принцесса, вправе кого-то обвинять? Но кроме языка лжи и лести существовала сотня неписанных правил и непреложных истин, овладеть которыми и было первостепенной задачей того, кто хотел прочно закрепиться при дворе и не опростоволоситься на глазах у всех. Основной проблемой придворных нового короля было то, что они всем своим естеством были настолько далеки не только от того, чтобы умело плести интриги, но и от того, чтобы вести себя подобающе вновь обретенным статусам, что, глядя на них, непременно становилось тошно. Увы, это не было глотком свежего воздуха – это было бездарным спектаклем, пустой и позорной пародией на былое величие.

Почти три месяца Асдис прослужила в свите королевы, и уже то, что она вынуждена была исполнять обязанности фрейлины, было по сути своей унижением, подготовленным для одной из дочерей почившего правителя намеренно. Эйрик был с ней любезен настолько, насколько позволяло его отсутствие манер, и он поспешил обеспечить прибывшей принцессе место при дворе – но обеспечить его так, чтобы та хорошенько осознала своё место. Фрейлина королевы – почетная должность, о которой мечтала почти каждая артистократка, но которая была непозволительно низка для того, у кого ещё год назад была собственная свита, во многом превосходящая двор супруги нынешнего короля. Кого собрала жена узурпатора подле себя? Безродных девок, старух, глуповатых дочерей предателей, успевших первыми присягнуть на верность тому, кто занял трон – за редким исключением они были настолько бездарны, что, если бы Эйрик предпринял попытку навестить с королевским визитом соседние государства, свита его жены была бы поднята на смех немедленно.

Поначалу принцессе было почти нестерпимо терпеть приказы королевы, граничащие с оскорблениями, сносить унижения и от раза к разу смирять свою гордость с тем, чтобы только постараться не высказать старой суке всё, что она думает и о ней, и о её шавках, кичащихся своими богатыми, но безвкусными нарядами, мнимым благородством и купленными титулами. В первый месяц Асдис была на грани того, чтобы взвыть волком. Мало того, что с ней до сих пор не общалась Асхильд, ради которой она и прибыла в Эгдорас, так ещё и дни ее оказывались заняты бессмысленной беготней с глупыми поручениями королевы. Но в какой-то момент происходящее обрело новые краски, и принцесса решила принять правила навязанной ей игры, и вряд ли кто-то мог стать лучшей фрейлиной, чем она.
Королева быстро потеряла весь запал, как только поняла, что добиться от девчонки агрессии и заставить ее подставить саму себя не удастся, да и есть ли смысл тратить силы на того, кто не только не пытается подорвать твой авторитет, но и подчас делает то, что помогает тебе не погрязнуть в болоте дворцового этикета. Больше не было унижений, и даже холодный нейтралитет постепенно сменился почти тёплым взаимопониманием. Сначала Асдис дозволили развлекать супругу короля – и равных ей было немного, а после были по достоинству оценены и прочие качества принцессы, выгодно выделявшие ее среди тех молодых девушек, кому жизнь при дворе все ещё была в новинку. Принцесса не только знала несколько языков и наречий – этим могли похвастаться многие, но и знала основы деловой переписки, владела языком дипломатии, разбиралась в геральдике и истории наиболее могущественных родов не только северного королевства, но и его соседей. Асдис понимала, к кому нужно обращаться по тому или иному вопросу, какие купцы были способны доставить во дворец лучшие кружева и ткани, и на что нужно надавить для того, чтобы крупные торговцы были готовы обеспечить короне крупные займы. Однако она не торопилась делиться всеми своими знаниями наперёд: отводя от себя подозрения в любых тёмных делах и интригах, она выжидала, пока королева и её дамы совершат и осознают очередную ошибку, и только тогда скромно предлагала свою помощь или совет. У супруги Эйрика были бы все шансы стать недурной королевой, окажись она ею лет тридцать назад – сейчас же ей безбожно не хватало навыков, получить которые ранее ей было просто неоткуда. Асдис же, в свою очередь, совершенно не хотела в действительности исправить положение, но довольно умело для семнадцатилетней девушки доказывала свою необходимость и полезность.

И у этого всего был смысл. Принцессе было необходимо оказаться в доверии если не у королевской четы, то хотя бы у одной королевы – мало того, что она просто не желала в один прекрасный день оказаться на плахе за государственное преступление или черную магию, ей был необходим доступ к телу: к покоям, к пище, к одежде. С королевой было проще, а вот Эйрик... Он редко принимал жену в своих покоях, нежась в объятиях молодых фавориток, и это создавало проблемы. Дело было в том, что, едва прибыв ко двору, Асдис узнала о том, что король, на первый взгляд не показавшийся ей чудовищем, вёл себя с её старшей сестрой так, что и рассказать страшно. Она была супругой его старшего сына, наследника, уже членом его семьи – и Асдис полагала, что относятся к сестре соответствующе, особенно после того, как та отреагировала на их приезд ледяным спокойствием и недоверием. Она почти уверилась в том, что Асхильд нашла при Эйрике своё место и им вполне довольна, но слухи во дворце имеют свойство распространяться с бешеной скоростью, и злость, охватившая ее в тот момент, когда она узнала все подробности того, как обращались с Асхильд весь прошедший год, была не сравнима ни с чем. Желание отомстить Эйрику, успевшее чуть остыть с момента гибели отца, воспылало с новой силой, и Асдис не понадобилось много времени на то, чтобы пожелать расплаты и убедить Видара в том, что шаг этот важен и обоснован. Узурпатор не нужен был им на троне – его мучила паранойя, он не доверял никому и давно измучил проверками всех и каждого. А ещё при нём Асхильд так и оставалась всего лишь почетной пленницей при дворе, женой принца, да, но не королевой, и это следовало исправить. Ни одно из проклятий, насылаемых на Эйрика не достигало цели, даже тогда, когда срывалось оно не с уст самой Асдис, а было творимо кузеном, который в любом случае оставался значительнее сильнее ее самой. Она прекрасно видела сколько защиты лежит на нынешнем короле – и все их старания оборачивались прахом. Оставался только один вариант, ради которого принцессе и пришлось пойти на сделку с собственной гордостью.

Добровольное принятие. Так или иначе, это оставалось единственным способом, с помощью которого проклятие, тщательно подобранное, выверенное и уже испробованное, могло достичь своей цели. И шанс добиться от Эйрика того, чтобы он сам попросил заговоренный на смертельный недуг предмет, и сам принял его, Асдис всё же выпал. Такая мелочь – подать королю воды, когда он находился в покоях супруги, не вызвать подозрений у мучимого кошмарами и навязчивыми идеями правителя, а после – просто не попасться на колдовстве и стараться искренне сопереживать королеве. Это было почти легко. А план был бы и вовсе идеальным, если бы не одно «но». «Но», которое во время вечернего дежурства у покоев королевы Асдис встретила в плохо освещенном коридоре дворца.

Печать смерти выглядела особым образом. Смерть, если угодно, пахла. Чем-то приторно-сладким, и этот тягучий запах для Асдис в полутемном коридоре ощущался почти физически. Однако все надежды на то, что узурпатор наконец уступил болезни и умер своей смертью, рухнули в одно мгновение, стоило девушке только услышать возню в покоях короля, а после и увидеть источник этого шума – собственную сестру, испуганно озирающуюся по сторонам и побелевшими пальцами сжимающую подушку.
– Проклятье.
В голове девушки разом всплыли все возможные кары, которые выпадут на их долю, если кто-нибудь увидит или даже рано или поздно догадается, кто помог Эйрику отойти в мир иной. И палач в данном случае был наименее страшным исходом. Асдис, не медля ни секунды, схватила подушку и быстро оттащила сестру в сторону тёмного проёма в стене. Лишь бы только их никто не увидел, иначе все старания были зря.
– И каково тебе, чувствовать на своей душе груз чьей-то отнятой жизни? – полушипит девушка на ухо сестре, обжигая ее дыханием. Объяснений не требуется – всё и так предельно ясно. Она видит смерть, и она видит того, на кого эта смерть легла печатью. Вдруг она устало выдыхает, бессильно разжимает пальцы, доселе сжимавшие плечо сестры и, не справляясь с собой, прижимается лбом к холодной каменной кладке и закрывает лицо заледеневшими руками. – Дура, что ж ты наделала? Оставалось ведь подождать всего пару недель, и он испустил бы дух сам. И на тебе бы никогда, слышишь, никогда не было бы этой вины. Я.… мы ведь так старались.

Ей требовалось какое-то время, чтобы прийти в себя, только вот времени этого у них двоих не было. В соседнем коридоре послышались шаги – кто-то из слуг, не иначе, и Асдис не нашла лучшего выхода, чем толкнуть Асхильд обратно в сторону покоев, в которых она только что отправила к Эйдинг короля-узурпатора.

+2

4

Еще прежде, чем Асхильд осознает, что столкнулась она не с кем-то, а со своей сестрой, в голове успевает пронестись мысль о том, что ей совсем не страшно. Не страшно, потому что свершенное стоило ее собственной жизни. Ублюдок Эйрик должен был умереть. Не как достойный воин, не как достойный человек, не как достойный король, а как немощный старик, убитый рукой девчонки. Смерть от руки женщины была самой позорной из тех, что могли предложить Боги, после нее Херьян ни за что не примет даже самого храброго свои воина в чертоги и он обречет будет вечно скитаться между небом и землей, лишенный покоя. Именно такой мести желала мерзавцу Асхильд и ради нее она готова была заплатить своим благополучием, своим будущим и своей жизнью, если понадобится. Так что, ни один случайный прохожий, ни один из тех, кто мог бы поймать ее за руку в свершенном преступлении, не мог и не должен был вызывать паники. А потому девушка с готовностью поднимает глаза, чтобы в следующую секунду расслышать шепот сестры и даже не успевает воспротивиться, когда они оказываются в тени ближайшего проема в стене. Всего на мгновение Асхильд кажется, что ей нечего ответить, потому что она не понимает всей сути свершенного ею, просто не успевает понять, но это оказывается ошибочным, потому что когда девушка все-таки открывает рот, из нее выливается вся та ярость, вся та боль и горечь, которая копилась в ней, пока Эйрик был жив. Теперь же ублюдок был мертв и принял смерть от ее рук, а это значило, что не было никакой нужды сдерживать себя. Слезы ярости, облегчения и радости от исполнения желаемого хлынули на бледные щеки и Асхильд зашептала в полубезумном упоении:
- Гораздо легче, чем каждый день видеть, как узурпатор сидит на троне нашего отца. Гораздо легче, чем знать, что мой муж убил моего Эйнара, нашего Эйнара, настоящего Эйнара, Эйнара, который должен сидеть на троне, - ее голос не срывается с крика на шепот чудом, потому что Асхильд шепчет это с такой яростной злобой, что она способна была разрушить стены замка, не то, чтобы привлечь внимание слуг, или стражников, охранявших замок в ночи, - Ты видела, как они умерли? Видела? – девушка вглядывается в слабый блеск глаз сестры в темноте и до боли сжимает ее запястье, едва не трясясь от напряжения, злости и столь же злобного, жестокого восторга, сравнимого с раскаленным лезвием острейшего из отцовских мечей, - Видела, как вонзали в их тела клинки, как стаскивали их с коней, как пускали кровь и перерезали глотки? А? – она хочет услышать ответ, потому что видела эту каждую новую ночь, и ей плевать было, сколько нужно подождать, пока Эйрик сдохнет сам. Впрочем, Асхильд попросту не понимает в эти мгновения, что именно имеет в виду ее сестра, когда говорит о том, что они так старались. Она слишком опьянена собственным поступком. Время слез и терзаний еще настанет, но сейчас она не способна испытывать ничего, кроме упоения свершенной местью. Кто сказал, что месть не тушила пламя ненависти? Асхильд прямо сейчас чувствовала, как злодеяние, сделанное ее руками, заливало пламя, которое готово было спалить ее душу и ее сердце дотла, - Видела, как их воины глумились над телами наших родных, как безродные псы забирали их клинки, украшенные сапфирами, их мечи, выкованные в лучших из наших кузниц? Видела, как вороны выклевали их глаза, еще прежде, чем ублюдок понял, что королю и его принцам должно быть похороненными в соответствии с обычаями? – Асхильд замолкает на мгновение, делая глубокий вдох с тем, чтобы хоть немного унять дрожь в теле, от которой ее буквально трясло, - Я видела каждую ночь. И даже если сейчас меня поймают, будут пытать, а затем сожгут на костре, или отрубят голову, мне наплевать. Я ждала этой мести каждый день прошедшего года и пусть ублюдок будет проклят при жизни так же, как и в посмертии. Пусть не примет его ни один из Богов и не найдет он покоя до самого скончания времен, - это были страшные слова, жестокость которых не была сравнима ни с чем и из уст Асхильд их слышать было особенно странно. Она всегда прощала всех и вся, она всегда была милосердна, но сейчас в ней не осталось ни капли былого миролюбия, человечности и терпения. У всего был предел. У старшей дочери павшего короля он был достигнут, когда ублюдок-Эйрик поднял на нее руку.
Принцесса хочет сказать что-то еще, много всего. Она даже испытывает странное и пагубное желание отправиться в лес и закружиться в безумном танце с фейри, эльфами и лесными нимфами, воспевая в огнях костров собственную месть, жестокость и непримиримость. Видят Боги, не будь здесь Асдис, она бы именно так и поступила и лишь присутствие сестры удерживает девушку от еще десятка необдуманных поступков. Она даже успевает вовремя замолчать и нырнуть обратно в покои Эйрика, едва заслышит чьи-то шаги. Асхильд бесшумно прикрывает за собой дверь и надеется на то, что случайный прохожий не окажется личным слугой короля.
Принцесса подходит к бездыханному телу Эйрика и отрешенно смотрит на него, с трудом сдерживаясь от того, чтобы подойти и убедиться в том, что узурпатор в самом деле мертв, а не притворяется ради собственной безопасности. К счастью, Асхильд вовремя понимает, что это совсем уже вздор и, конечно, мерзавец не может быть жив. В конечном счете, он лежит в той же позе, в какой она его оставила, а это было явным подтверждением того, что бывший король отдал душу на суд Богов.
- Я так долго хотела увидеть его смерть. Я хотела наблюдать за его агонией с самого первого дня, как он занял трон отца и, наконец-то, это свершилось, - шепчет Асхильд, не отрывая взгляда от Эйрика, - За это даже жизни не жалко, я так давно об этом мечтала, - принцесса глубоко вздыхает и огонь в груди расходится по всему телу, сменяя холодный озноб на жар неуместного и кощунственного, но такого явного восторга.
- Король умер. Да здравствует королева, - принцесса заходится в хохоте, который тотчас же заглушает подушкой с тем, чтобы не привлекать чужого внимания. В темных покоях с мертвецом ее хохот кажется безумием, но Асхильд не может успокоиться достаточно долго, прежде чем смех сменяют слезы, а затем гробовая тишина, прерываемая только глубоким дыханием принцессы.

+3


Вы здесь » Jus sanguinis » Прошлое » Непреложные истины